Лет этак пятнадцать назад господствовало мнение: тунеядец лучше всего перевоспитывается в патриархальной деревенской глубинке. Утверждалось, что добродушные, работящие, смирные селяне одним своим трудолюбивым видом пробудят в дармоедах раскаяние и стыд, с чего и начнется перековка. Если бы до наших дней дожил Жан-Жак Руссо, великого старца покоробило бы такое лобовое и сомнительное применение его возвышенных педагогических мечтаний.

Из трех крупных городов в один из колхозов северного района тогда выселили несколько сот лиц обоего пола, которые вели паразитический образ жизни. Грешно было не воспользоваться возможностью своими глазами увидеть процесс возрождения этих блудных сынов и дочерей.

Помню, как поразила меня гробовая тишина в селе Малые Петухи, хотя на дворе стоял солнечный полдень начала робкой уральской весны. Не лаяли обычно громкоголосые деревенские собаки. Лишь ближе к околице бродили какие-то диковинные тени в диковинном же тряпье. На минуту я отлучился из дома приезжих в дощатую будку недалеко от крыльца. Когда вернулся, на кровати не оказалось одеяла и подушки.

— Нечистый их забери, окаянных! — заплакала уборщица. — Надо было вам дверь-то на ключ закрыть… И за что мы терпим муку мученическую. Не люди, а варнаки! Их у нас даже собаки боятся — ишь, попрятались…

— Да кого их-то? — не выдержал я.

— Тунеядцев этих выковыренных! Чистая надсмешка: на двести колхозников триста захребетников. На перевоспитание… да они кого хошь сами перевоспитают. Вы еще, товарищ корреспондент, наглядитесь у нас делов. Каждый день цирк — и насмеешься, и наревешься!

На другой день, выглянув в окно дома приезжих, я обомлел, увидев, как по селу шла в чем мать родила рослая пышнотелая девица, проваливаясь шпильками модных туфель в заснеженную дорогу. Ее остановил пожилой колхозник и начал, по всей вероятности, стыдить.

— А видела я вашу деревню в белых тапочках! — без подготовки, на пронзительной ноте заорала девица. — Ни общества, ни кабака… Я вам сщас представление устрою! — И пошла к правлению колхоза, вся в гусиной коже от легкого морозца.

К моему приезду председатель колхоза уже пережил крушение всех надежд. Он наивно поверил, что из густой толпы подопечных, людей преимущественно не старше тридцати пяти лет, можно выбрать несколько десятков пар рабочих рук — в хозяйстве не хватало доярок, свинарок, механизаторов и просто разнорабочих. Остальных, совсем отпетых лодырей, можно будет послать на лесные делянки или посадить за вязание метелок — их закупали металлургические предприятия и давали хорошие деньги.

Правленцы раздобыли несколько возов бывших в употреблении телогреек, ватных штанов, валенок, устроили для новоселов парадный обед.

Обед тунеядцы съели, одежду ухитрились продать и пропить. Потом в селе пошел дым коромыслом: чуть не каждый день обворовывали магазин и аптеку, тут и там возникали драки.

Работать захребетники, разумеется, не стали. Даже из вязания метелок ничего не вышло: при норме десять штук на брата в день получалось одно произведение на пятерых, лишь отдаленно напоминающее привычную метелку.

Я три дня провел среди этой малопривлекательней толпы, пытаясь найти героя для будущего очерка о животворной силе деревенского труда и оправдать затраченные командировочные. В нескольких бараках, оставшихся от ликвидированного леспромхоза, где теперь жили новоселы, стоял равномерный праздничный гул. Почти каждому густо шли посылки и переводы от безутешных пап и мам, так что одно застолье следовало за другим. Опекающий шумную публику лейтенант милиции с утра до вечера оформлял бумаги на отправку тех, кто уже в первые дни новой жизни успел совершить преступления, в более охраняемые места.

В женском общежитии я встретил упоминавшуюся эмансипированную девицу, на этот раз одетую. Удивительное дело, но она вязала метелку!

— Обалдела я тут, гражданин начальник, — пожаловалась она мне. — С души воротит и от мужиков, и от водки. Для смеха вот учусь веники вязать. Кличут меня Лариской.

Опытный говор у Ларисы. Сразу видно, что прошла огонь, воду и медные трубы.

— Я не гражданин начальник, и вяжете вы не веник, а метелку. Когда на стане прокатывают стальную полосу, метелки бросают под валок — лишний углерод из металла выжигают…

— Да ну! — нисколько не удивилась Лариса. — Мне без разницы, мне лишь бы не слышать, как они орут, — она кивнула на соседний барак. — Скучища, гражданин корреспондент.

Ко многим банальным историям Лариса добавила еще одну, свою собственную. Мать работает директором магазина, отец бухгалтером на овощной базе. После десятого класса в институт не пошла — неохота. Спуталась с такими же несостоявшимися студентами: танцы, рестораны и опять танцы и рестораны. Затем разрыв с родителями, уход из дома, случайные знакомства, первая судимость за кражу шубы в гардеробе… На этот раз задержали в номере гостиницы — и сюда, на перевоспитание…

Эксперимент с перековкой тунеядцев в здоровой сельской среде, как и следовало ожидать, закончился крахом. Позднее председатель колхоза зашел к нам в редакцию и рассказал, что новоселов, слава богу, в Малых Петухах не осталось. Одних за преступления отправили в места заключения, другие вернулись тунеядствовать в родные города. Для села это было благо: гости объели колхоз, дезорганизовали его работу.

И все же Жан-Жак Руссо, пользуясь выражением некоторых ораторов, был где-то прав. Председатель колхоза спросил меня:

— Ларису помните?

— Как же, — заинтересовался я. — Видная девица, и биография у ней шумная.

— Смех смехом, а нашла девка правильную дорогу. Вышла замуж за нашего тракториста. Закрыл тот глаза на все ее жизненные художества и сводил в сельсовет. Теперь не нахвалится: «И работящая у меня Лариска, и жена верная — на других мужиков зверем смотрит». Сын у них родился, сама поварихой в нашей столовой работает, ладно живут. Хлебнула она, видно, досыта и сладкого, и горького — вот и потянуло на крепкий якорь.

Рассказанная история кажется мне показательной по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, мы мало осведомлены о том масштабе, который приняло и принимает это социальное явление, имеющее множество глубинных причин. Во-вторых, неоднократно были попытки решить неприятную проблему одним волевым методом, одним махом. Отсюда и непоследовательность в борьбе с тяжким злом, время от времени возникающие и так же внезапно сходящие на нет запальчивые кампании по искоренению паразитизма.

Недавно я познакомился с большой группой тунеядцев, обитающих в рабочем, трудолюбивом районе промышленного центра. Дела тунеядцев рассматривались в местном народном суде. Характерно, что все подсудимые находятся в том счастливом человеческом возрасте от двадцати пяти до сорока лет, когда любая работа должна гореть в руках, приносить радость и себе, и людям. У каждого есть специальность и образование, но нет ни малейшего желания трудиться.

Слесарю Пивоварову тридцать три — цветущий возраст. В эти годы Владимир Михайлович переменил десяток мест работы, а последние девять месяцев ведет «рассеянную светскую жизнь». Послушайте, как складно, бойко, даже с юмором рассказывает он о своем безоблачном существовании:

— Физически я вполне здоров, даже кровь иногда из носа идет от полнокровия. Большую часть дня сижу дома: смотрю телевизор, выпиваю. Чтобы иметь на кармане червонец-другой, работаю грузчиком в филиале столовой. Но это редко, в основном живу на пенсию бабушки. Она у меня крепкая старуха, хотя и под восемьдесят… Об ответственности за тунеядство предупрежден, об уголовном наказании тоже. Но думаю, что пронесет — не я один в районе.

Сосед по квартире с гневом говорит о захребетнике:

— Ничего хорошего о Пивоварове сказать не могу. Постоянно нас всех обманывает, всем задолжал деньги. Лодырь из лодырей. Воспитывать такого трутня надо хорошей палкой.

Я смотрю на широкое сытое лицо Пивоварова со склеротическим румянцем от только что принятого «стопаря», слушаю бойкую речь этого бабушкиного нахлебника и невольно соглашаюсь с соседом: палка, в фигуральном значении этого слова, действительно единственное педагогическое средство воздействия на подобных типов. Сосед выразил самую суть: Владимир Михайлович — отнюдь не жертва каких-то жизненных невзгод, фатального невезения. Он неколебимый, идейно убежденный лодырь, отстаивающий свое право жить паразитом.

Парадоксально, но факт: нигде не работающему трутню у нас не дадут умереть с голоду. Иметь «на кармане» червонец-другой ему помогает сама система организации труда на железнодорожных станциях, базах, в ряде магазинов, столовых, на многих других предприятиях сферы обслуживания. Здесь не предусмотрены грузчики, и тунеядцу рады, как дорогому гостю. Тройки, пятерки, десятки так и порхают в воздухе — только подставляй карман. А вот откуда деньги, если расходы на грузчиков не предусмотрены штатным расписанием? Очевидно, за счет обвесов, обсчетов, утрусок и усушек создается некий «безлюдный фонд», откуда и финансируются временные работнички. Получается, что и мы с вами, читатель, несем незримые, но ощутимые расходы на содержание, прокорм и пропой блудной публики.

Тунеядцы раскидывают становища и у дровяных складов, мебельных магазинов, на базарах, кладбищах и в десятках других мест, создавая могучую конкуренцию неразворотливым трансагентствам. Одним словом, сфера обслуживания в широком понимании этого слова дает возможность паразитирующему элементу зарабатывать не меньше, а сплошь и рядом больше, чем мы с вами.

Чем, например, не прелестна жизнь захребетника с большим стажем, имеющего судимость, — Николашина? На мой вопрос о средствах существования он изумленно воскликнул:

— Ну, ты даешь! Деньги везде валяются. Я, например, езжу с чеченами в одно село. Сколачиваем там поддоны для кирпичей. Последний раз привез оттуда шестьсот рублей — пропил за полторы недели.

Впрочем, по уральским меркам мой собеседник заработал сущие гроши. Другие тунеядцы, сливаясь в пестрые строительные бригады, зашибают на колхозных и совхозных объектах поистине шальные деньги: за месяц по две-три тысячи рублей на брата.

В роли поильцев и кормильцев трутней нередко бывают родители. Поистине жалка и трагична их участь! Из ложно понятого чувства долга они боятся заикнуться в милиции о несчастье в семье, содержат на полном рационе великовозрастных сына или дочь, под угрозой физической расправы дают деньги на вино и водку. Расправа, однако, наступает: пьяница не остановится, если даже перед ним престарелые отец или мать.

Но особенно позорна и унизительна женская (на Руси говорили — бабья) жалость к тем, кто ее ни капельки не заслуживает. Мы имеем в виду не жен тунеядцев. У них хоть есть какая-то ясность: был хорошим — стал плохим, при живом муже и отце жена — вдова, дети — сироты. Речь идет о тех, кто в следственных материалах именуется почти бранным словом «сожительница». Ведь они видят и знают, что за гусь этот друг милый, кого привела с улицы на собственное горе и муку. И если бы только на собственное!

«Жил на содержании работницы жилищно-коммунального участка. Родилось двое детей. Не работал. Пил». Это безучастно рассказывает ранее судимый Климаков. «Сошелся с работницей треста «Стройдеталь». Появился ребенок. Алименты, естественно, не платил, так как брак не зарегистрирован. Пил в основном на деньги сожительницы или зарабатывал на овощной базе, где числился грузчиком по чужому паспорту». Это такое же равнодушно-циничное откровение Зоськина, 1952 года рождения.

Не надо большой проницательности, чтобы понять, какими вырастут дети с дурной наследственностью и сценами пьяных оргий в памяти.

За один год в рабочем районе рассмотрено более сотни дел о тунеядстве. По мнению специалистов, это лишь небольшая часть паразитирующих здесь лиц (сам же район — тоже лишь небольшая часть индустриального города). Плохо еще выявляет трутней милиция, долог путь и много писанины от начала следствия до скамьи подсудимых. С мелким хулиганом мы научились обходиться оперативно и без лишних церемоний: драка, ночь в вытрезвителе или следственном изоляторе, суд. С тунеядцем до последнего времени закон был деликатен и обходителен. Трутень садился на скамью подсудимых лишь после того, как исчерпывались все воспитательные средства, включая и официальное предостережение об уголовной ответственности за паразитический образ жизни. Последнее даже начинающий захребетник умел обойти, устраиваясь на несколько дней в любое непыльное учреждение или организацию.

А главное, праздношатающегося не очень-то страшила мера судебного наказания. В Уголовном кодексе РСФСР есть статья 209 «Систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством». Она гласит:

«Систематическое занятие бродяжничеством или попрошайничеством, а также ведение в течение длительного времени иного паразитического образа жизни — наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами на тот же срок.

Те же действия, совершенные лицом, ранее судимым по части первой настоящей статьи, — наказываются лишением свободы на срок до двух лет».

Один знакомый мне судья, проработавший в органах юстиции три десятилетия, рассказывает:

— Люди обычно представляют тунеядца только как нигде не работающего субъекта. Между тем, паразитирующий элемент разнолик: он проходит по многим статьям уголовного кодекса. Тунеядец-пьяница часто садится на скамью подсудимых за кражу государственного или личного имущества граждан, грабеж, мошенничество, разбой, изнасилование, убийство и другие тяжкие правонарушения. Тунеядец — та питательная среда, которая порождает и будет порождать преступность.

С большим удовлетворением встретили все честные труженики новые законодательные меры борьбы против лиц, ведущих паразитический образ жизни. Широкое развитие получат воспитательно-трудовые профилактории, куда будут помещаться, так сказать, начинающие трутни. Это вам не Малые Петухи с добродушными и смирными селянами-воспитателями. Это солидные учреждения с солидной охраной, где трудиться придется полный восьмичасовой рабочий день с одним выходным в неделю. Белоручек научат полезным профессиям, сделают полезными членами общества.

К более упорным захребетникам-рецидивистам будут применяться меры, связанные с лишением свободы на срок до трех лет и обязательным лечением от алкоголизма.

От всех нас зависит, чтобы тунеядец постоянно чувствовал себя в своеобразной нравственной осаде, был начисто лишен источников паразитического существования. Не хочешь трудиться на свободе, работай под охраной в специально отведенных местах. Там мудрое правило «кто не работает, тот не ест» соблюдается без послабления.

…Общеизвестно, что труд превратил обезьяну в человека. Эта мысль имеет и верный обратный смысл: человек, уклоняющийся от труда, образно говоря, движется назад к обезьяне. Такой превращенец не имеет человеческих привязанностей и понятий. Для него пустые звуки долг перед обществом, родителями, семьей, детьми.

И чтобы остановить эту деградацию, нам надо быть жесткими, твердыми, непоколебимыми. Тунеядец — наш общий противник.