В Отрадновский парк культуры и отдыха Золотушный пришел в порядке перевода из пожарной команды. Степан Тимофеевич не пил, не курил, был верен своей супруге, аккуратно платил членские профсоюзные взносы. Его губил недостаток — врожденная лень.

В тихом кабинете начальника пожарной команды под гипнотический блеск начищенных брандспойтов Степан Тимофеевич научился спать по восемь часов кряду — полный рабочий день. Причем спал он так, что походил на человека бодрствующего, но погруженного в некую руководящую задумчивость: одна рука крепко поддерживает подбородок, другая сжимает виски. Именно в такой позе Золотушный проспал тревожный вызов на пожар: крупный промтоварный магазин сгорел дотла.

Учитывая этот горький биографический факт, Золотушный на новом поприще первым делом демонтировал гигантские качели и чертово колесо.

— Если, примерно, парк охвачен огнем, а вы на самой верхотуре? — спрашивал он недоумевающих культработников. — Как сигать, товарищи, будем?

— Но это же исключительный случай!

— Случай… — хмурил Золотушный брови. — Рассказал бы я вам случай из моей жизни… Диск смеха тоже придется закрыть.

— Но почему!?

— Трение, — лаконично объяснил новый директор. — Где трение, там и возгорание. Гражданам — смех, а администрации, в случае чего, — горе. Итак, за работу, товарищи!

После энергичных преобразований парк в пожарном отношении не представлял никакой опасности. Правда, к удивлению Золотушного, посетители не оценили заботы о их личной безопасности и резко уменьшили человеко-посещаемость. Над Степаном Тимофеевичем нависла угроза невыполнения финансового плана.

Именно в такой кризисный момент в пустынный, как погост, отрадновский парк зашел одухотворенного вида незнакомец в бархатной блузе.

— Я, знаете ли, ученик Иогансона, — скромно сообщил незнакомец. — Ну, знаете, такой народный художник, Иогансон. Знаменитый. Так я его ученик. Зовите меня просто Вова…

Степан Тимофеевич никогда не видел великих людей, тем более из мира искусства. Он несмело пожал протянутую руку и почему-то сказал:

— Всегда с великим удовольствием…

— Так вот, — продолжал гость с задумчивой улыбкой, — бывало, хлопнет он меня по плечу и скажет: «Ну что, как оно?» — «Да так, говорю, маэстро, творим помаленьку». Да, большой мастер. Горжусь учителем. Сейчас у меня, впрочем, свои ученики. Кстати, почему бы не создать из них парковую художественную мастерскую? Я бы мог взять это на себя.

Тут Золотушный начал кое-что понимать.

— А что будет за это иметь парк? — осторожно спросил он.

— Ну как же! — воскликнул гость. — Все очень просто. Мы через ваш парк оформляем заказы, выполняем их и раз в месяц приезжаем получать, так сказать, зарплату. Дирекция останется в чистом выигрыше. Мы без вас находим заказчика, сами от вашего имени оформляем договоры, рисуем на собственном материале. Вы же, не ударив кистью, имеете доход в размере половины оборота.

— Заманчиво, черт возьми! — окончательно ожил Степан Тимофеевич. — У нас после реорганизации как раз туго с планом.

— Значит, по рукам? — спросил ликующий гость.

— По рукам, — согласился Золотушный. — Попробуем, а там видно будет.

Проба дала потрясающие результаты. Как и прежде, директор задумчиво спал в кабинете, а план доходов непрерывно рос. В заветные дни веселой гурьбой сюда приезжали вольные передвижники из областного центра.

— Малина, ребята! — обменивались они мнениями, качаясь в мягких креслах рейсового автобуса. — Вот оно, святое искусство!

Популярность отрадновского алтаря святого искусства объяснялась просто. Платили здесь по нарядам, которые составляли Вова и его ученики, причем столь живописно, словно государственных расценок нет и в помине. Директора предприятий, полагая, что имеют дело с государственной мастерской, подмахивали счета не глядя.

Не обходилось, конечно, без недоразумений. Однажды к Золотушному прибыл сердитый представитель глубинного совхоза. В руках он держал объемистый сверток.

— Где директор изостудии? — в упор спросил он.

— Я осуществляю общее руководство, — неопределенно сказал насторожившийся Степан Тимофеевич.

— Мы заказали у вас планшеты по машинному доению. И вот полюбуйтесь.

На Золотушного смотрели коровы, похожие на буйволов, и агрегаты с дымогарными трубами. У планшетных коров, как у коз, на вымени было два соска.

— Безобразие! — вознегодовал посетитель. — Это же мерзкая мазня. За что, спрашивается, сняли деньги с нашего счета?

— Попрошу в кабинете не шуметь, — голосом знакомого брандмейстера внушительно попросил Золотушный. — Мы разберемся с планшетами. Может быть, у художников творческий кризис!

Сердитый представитель хлопнул дверью так, что Степан Тимофеевич больше уже не мог уснуть.

Доходили и другие тревожные слухи. На соседнем отрадновском предприятии передвижники подрядились создать галерею передовиков. Несмотря на яркие галстуки, идеально гладкие воротнички сорочек, портретные новаторы походили один на другого, а все вместе смахивали на Вову. Администрацию удалось уломать, но вывесили галерею не у центральной проходной, а у малопосещаемого кузнечного цеха.

— Вы, Степан Тимофеевич, не расстраивайтесь, — утешал его маэстро. — Производственные коллективы еще не созрели для большого искусства.

— Да, но у коров не два соска, — несмело возразил Золотушный.

— Экспрессионизм, — кратко пояснил Вова. — Для нас важен не факт, а идея.

— Но вы того… старайтесь делать похоже. Пока люди не дорастут.

— Слово ученика Иогансона! — клялся маэстро. И все же, несмотря на процветание парка, Золотушный, говоря языком пожарников, погорел.

Погорел глупо, обидно, легкомысленно. В задуманной передвижниками большой парковой экспозиции к открытию летнего сезона Степан Тимофеевич согласился позировать для большого полотна под условным названием «Созерцание». По идее это должна быть фигура нашего простого человека, пришедшего на природу после кипучей трудовой смены.

Однажды утром Золотушный увидел возле центральной аллеи большую толпу. В центре ее можно было заметить лично председателя горисполкома товарища Толоконникова. Слышались иронические возгласы и прочий нездоровый шум. Степан Тимофеевич подошел ближе и замер, пораженный. На трехметровом полотне был он, Золотушный. Передвижникам на этот раз удалось передать полное портретное сходство. Степан Тимофеевич был похож от ботинок до короткого ежика волос. И руки — одна крепко поддерживала подбородок, другая сжимала виски.

В толпе послышался смех. Недобро улыбался и лично товарищ Толоконников. Назревало нечто похуже возгорания промтоварного магазина.