В Распределительном центре дышать было тяжелее, и непонятно, действительно ли причина была в воздухе или в неизбежности расставания. Агес сидела на холодной полированной скамье, вцепившись пальцами в складки своего траурного платья, пока рядом, обняв ее за плечи, сидела Лерамина. Ее тонкие пальцы с нежностью гладили волосы дочери — эти непослушные пшеничные пряди, вечно выбивавшиеся из строгих гаваардских укладок.

«Облачко» осталось дома, в своей корзинке. Его не разрешили взять — багаж был строго лимитирован, да и Идаг ясно дал понять, что «никаких сентиментальных излишеств».

— Я сделаю все возможное, — тихо, но очень четко говорила Лерамина, ее губы почти не шевелились, чтобы не привлекать внимания немногочисленных пассажиров зала распределения. — Я сразу же обращусь к Гарону. Даже по меркам Карведеля, опекун не может полностью лишить мать права видеться с дочерью. Это будет выглядеть чудовищно. Я буду приезжать. Как можно чаще. Я обещаю тебе.

Агес молча смотрела перед собой на сияющий шлюз, за которым угадывался силуэт карведельского грузо-пассажирского судна — угловатого, с грубыми металлическими пластинами на корпусе, так непохожего на изящные глидеры Гаваарда. Но мыслями она была не здесь. Она вернулась на два дня назад, в тот самый момент, когда в гостиной их дома вспыхнула голограмма.

Он сидел в кресле, за его спиной угадывались стеллажи с чуждыми гаваардскому вкусу механизмами. Идаг. Ее дядя, которого она видела впервые в жизни. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — скользнул по ней с головы до ног, и Агес почувствовала себя дефектным товаром, доставленным на склад с опозданием.

Он изучал ее, и в его глазах читалось странное, презрительное довольство. Он видел то, что видел: хрупкую, почти детскую фигуру, лишенную пышных форм, ценимых в Карведеле, бледное лицо, слишком большие, по-гаваардски наивные глаза. Она была квинтэссенцией всего, что он презирал в ее родном мире. И этот факт несомненно радовал его — выдать замуж такую будет сложно. Ее непривлекательность по меркам его мира была его страховкой.

Но в то же время его эстетический вкус, привыкший к иному эталону, явно оскорбляла эта худоба. Его взгляд скользнул по ее тонким запястьям, задержался на ключицах, и его губы на мгновение искривились, будто от душного карведельского смога. Он был рад ее ущербности, но ему было противно на нее смотреть.

«— Надеюсь, ты понимаешь, что правила в Карведеле иные, — прозвучал тогда его голос, холодный и отточенный. — Никаких гаваардских сантиментов. Никаких иллюзий».

Воспоминание было таким ярким, что Агес на мгновение перестала слышать утешающий шепот матери. Она снова ощутила на себе тот взгляд, который одним лишь своим холодным прикосновением стирал все ее будущее, оставляя лишь роль нежеланной помехи, неприглядного сосуда для ненавистных ему сорока семи процентов.

Голос Лерамины дрогнул:

— Я буду бороться за каждую встречу. За каждый голосо-звонок. Он не имеет права нас разлучать. Не имеет.

"В Гаваарде — не имеет, — снова, уже затасканно и устало, подумала Агес. Здесь, где твой статус вдовы и гаваардки еще что-то значит. Там ты для него никто. Чужая. Мать той, кто стоит между ним и его богатством. Зря ты веришь, что законы, права, договоренности что-то значат. Там, в Карведеле.

Она хотела сказать матери, что все это — иллюзия. Что «выглядеть чудовищно» — его меньше всего заботит, когда на кону его власть и ненавистные ему сорок семь процентов. Что ее, Агес, могут запереть в самой дальней комнате самого глухого поместья, и никакой Гарон не сможет этого оспорить, потому что опекун «действует в интересах подопечной», а что именно является этими интересами — решает он сам.

Но она промолчала. Зачем отнимать у матери эту последнюю соломинку? Зачем лишать ее той хрупкой надежды, что позволяла ей сейчас держаться, не разрыдаться здесь, на этом сияющем, бездушном вокзале, при всех?

— Я знаю, мама, — тихо выдохнула она, опуская голову ей на плечо. Платье Лерамины пахло знакомым, успокаивающим ароматом — легкой смесью озона и цветочной эссенции, запахом дома, который теперь рушился. — Я буду ждать тебя.

— *Пассажирка рейса CG-847 «Крепость-Гаваард», Агес Талвин. Пройдите, пожалуйста, к шлюзу номер семь для окончательной проверки документов и посадки.*

Слова повисли в воздухе, безличные и неумолимые. Лерамина вздрогнула, ее пальцы инстинктивно сжали плечо дочери. Агес медленно подняла голову с материнского плеча. В ее глазах не было ни страха, ни протеста — лишь плоская, выцветшая пустота, которую она собрала по крупицам за эти два дня.

— Пора, — тихо сказала она, отводя взгляд от дрожащих губ Лерамины.

Она встала, выпрямив спину. Траурное платье, еще недавно бывшее частью ее старой жизни, теперь казалось униформой заключенной, которую ведут к месту отбытия наказания. Лерамина тоже поднялась, ее изящные руки беспомощно повисли вдоль тела.

— Напиши, как только прибудешь. Хоть строчку. Пожалуйста.

Агес лишь кивнула. Она сделала шаг к сияющему проему шлюза, затем еще один. Ноги были тяжелыми, словно отлитыми из свинца. Она не оборачивалась, чувствуя на спине пристальный взгляд матери — единственное теплое пятно в ледяном зале.

На пороге шлюза ее остановил служащий в строгой, темной форме Карведеля — ни дать ни взять младшая копия Идага. Он молча протянул руку. Взгляд его скользнул по ее лицу, по платью, и в его глазах Агес прочла то же самое отчужденное презрение, что и у дяди. Дефектный товар. Гаваардская диковинка.

— Документы, — коротко бросил он.

Агес подала ему гиддок с биометрическими данными. Его пальцы, холодные и безразличные, едва не задели ее ладонь. Он бегло проверил голограмму, сверил с планшетом и кивком указал ей пройти дальше.

— Счастливого пути, мисс Талвин, — произнес он фразу, лишенную всякого смысла, кроме ритуального.

Сделав последний шаг, Агес оказалась в узком переходе, ведущем в чрево корабля. Воздух здесь пах озоном, смазкой и холодным металлом. Пахло чужой жизнью. Она услышала, как за ее спиной с шипением начал закрываться массивный шлюз. Через сужающуюся щель она увидела фигуру Лерамины — одинокую, неподвижную, застывшую в немом крике. Ее лицо было искажено болью, рука поднята в беспомощном прощании.

Агес не подняла руки в ответ. Она лишь смотрела, пока стальная стена не встала между ними окончательно, не оставив ни щели, ни звука. Глухой удар магнитов прозвучал как приговор.

Тишина в переходе стала абсолютной. Давящей. Воздух действительно был другим — густым, с примесью чуждых газов. Теперь не оставалось сомнений: причина была и в нем, и в неизбежности.

Служащий, не назвавший своего имени, провел ее по лабиринту узких, слабо освещенных коридоров. С каждым шагом привычный гаваардский комфорт оставался где-то позади, растворяясь в царстве утилитарного металла и оголенных коммуникаций. Воздух гудел от вибрации, исходившей от самого остова корабля, и этот гул отзывался в костях.

— Ваша каюта, — отрывисто бросил сопровождающий, останавливаясь у неприметной двери с кодом «Дельта-7-Эпсилон». Он ввел шипящий код, и дверь со скрежетом отъехала в сторону, открывая крошечное помещение, больше похожее на камеру или технический отсек.

Агес переступила порог, и ее обдало волной сконцентрированного гула. Здесь он был в разы сильнее, буквально впитывался в кожу. Стены были голыми, без привычных голопроекторов или хоть какого-то намека на уют. В углу стояла приварная к полу койка, у противоположной стены — маленький умывальник и блок рециркулятора воздуха, испускающий едкий химический запах.

Но ее внимание привлекла задняя стена каюты — не ровная, а выпуклая, покрытая массивными теплоотводящими ребрами. Она была горячей на ощупь, даже на расстоянии. И сквозь обшивку доносился не просто гул, а низкочастотный вой, мощный и неумолимый.

Ионный двигатель.

Каждый ребенок в Гаваарде знал основы. Жилые отсеки всегда выносились в носовую часть, подальше от излучения и вибраций силовой установки. Каюты в хвостовых секциях, вплотную к двигателям, отводились для робототехники и иногда — для низкорангового техперсонала, работавшего здесь вахтовым методом в защитных костюмах. Размещать здесь пассажира было не просто неуютно. Это было опасно.

В ее голове тут же всплыли обрывки знаний: «Нестабильность поля ионного кластера... Риск прорыва когерентного излучения при скачках... Незапланированные гравитационные флуктуации...»

Она повернулась к служащему, который наблюдал за ней с тем же безразличием.

— Здесь... рядом с двигателем, — тихо сказала она, не в силах скрыть легкое дрожание в голосе.

Он холодно посмотрел на нее, и в его глазах не было ни тени удивления или оправдания.

— Места распределяются в соответствии с классом билета и статусом пассажира, мисс Талвин, — отчеканил он. — Для вас было выделено именно это помещение.

Агес смущенно опустила взгляд, разглядывая свои руки. Она сделала шаг вперед, и ее тихий голос прозвучал странно четко на фоне постоянного гула и ее смущения.

— На Гаваарде пассажиров не селят в смежных с реакторным отсеком каютах, — сказала она тихо. — И не потому, что это некомфортно. А потому что пассажиры бывают разные. В состоянии аффекта, страха, неадекватности... Они способны нанести ущерб системам, от которых зависит жизнь всего судна. Разве правила Карведеля не предусматривают подобных рисков?

На лице служащего, наконец, появилась эмоция. Не удивление, а скорее легкое, презрительное раздражение. Он скользнул взглядом по ее хрупкой фигуре, по тонким, бесполезным с точки зрения карведельских эталонов рукам.

— Правила предусматривают все возможные сценарии, — его голос стал еще более металлическим. — В том числе и необходимость изоляции потенциально нестабильных элементов. Системы двигателя защищены лучше, чем вы можете представить. Попытка повредить их потребует... значительных усилий. И будет пресечена задолго до того, как станет опасной. Правила техники безопасности вам пришлют на бортовой планшет. Настоятельно рекомендую их изучить. Любое вмешательство в работу корабельных систем карается в соответствии с уголовным кодексом Карведеля.

Он сделал паузу, дав ей понять весь смысл его слов.

— Я поняла, — тихо сказала Агес, вновь опуская взгляд. — Благодарю за разъяснения.

Служащий, удовлетворившись ее капитуляцией, кивком указал на приварную койку.

— Занмите место. Взлет через семь минут.

Дверь закрылась, и Агес осталась одна. Гул двигателя, теперь ничем не сдерживаемый, заполнил собой всё — он давил на барабанные перепонки, вибрировал в зубах, проникал глубоко внутрь черепа. Она медленно опустилась на край койки, ощущая холод приваренного металла даже сквозь ткань платья.

Мысли текли вяло, пробиваясь сквозь гудящую пелену. Все это странно. Странно или...

Она заставила себя отбросить последнюю мысль. Нет, это было слишком чудовищно, слишком параноидально. Он хочет меня запугать. Унизить. Показать, кто здесь хозяин. Довести до истерики, чтобы я с самого начала поняла свое место — место тихой, бесправной вещи. Но не этого... Не того, что ты сейчас подумала.

Ее инженерный ум, привыкший раскладывать реальность на схемы и алгоритмы, принялся анализировать обстановку с холодной, отстраненной точностью, пытаясь найти логичное, не связанное с покушением на жизнь объяснение. Размещение пассажира в непосредственной близости от ионного двигателя... Против всех норм. Даже для Карведеля. Это же прямая угроза здоровью. Даже для низкорангового персонала здесь работают в защитных костюмах и вахтовым методом.

Она мысленно представила схему типичного грузо-пассажирского судна. Жилые модули — в носовой части, подальше от излучения, вибраций и теоретически возможных аварий силовой установки. Инженерные палубы, техотсеки, склады — в корме. Двери между секциями, рассчитанные на изоляцию в случае разгерметизации или пожара. Стандартная, отработанная десятилетиями схема.

"А здесь... — Она положила ладонь на горячую ребристую стену. Вибрация отозвалась во всем теле. — Здесь я — в самой эпицентре. В случае аварии... в случае сбоя поля... или каскадного резонанса..."

Она мысленно достроила мысль, и по спине пробежали ледяные мурашки. В случае аварии я пострадаю первой. И не то что до спасательных капсул добежать не успею... выйти из каюты не смогу. Она бросила взгляд на массивную, герметичную дверь. В аварийной ситуации ее могли заблокировать дистанционно. Или просто давление, температура, радиационный всплеск сделали бы этот выход бесполезным.

Она резко оборвала себя.

"Нет. Не настраивайся на худшее. Это просто демонстрация пренебрежения. Он хочет, чтобы мне было плохо. Неудобно. Страшно. Чтобы я сломалась морально, еще до прибытия. Чтобы было проще мной управлять."

Она попыталась в это поверить. Это было ужасно, но... рационально. В рамках той жестокой, но все же понятной логики власти и контроля, которую она начала изучать со слов матери. Запугать — подчинить — использовать.

Но ее знания упрямо твердили обратное. Знания, почерпнутые из технических мануалов и форумов по звездной навигации, которые она читала под видом Ратье. Нестабильность поля ионного кластера... Риск прорыва когерентного излучения... Это были факторы, которые при определенном стечении обстоятельств превращали хвостовой отсек в смертельную ловушку.

"Это... это просто меры безопасности. Суровые, карведельские. Ничего личного, — пыталась она убедить себя, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. — Он ненавидит меня, да. Но он карведелец. Я — его кровь. Пусть испорченная гаваардской примесью, но все же родственная. Он не пойдет на... на такое. Это против всех его кодексов чести, пусть и извращенных. Он будет использовать меня. Выдаст замуж. Запрячет в поместье. Но не станет... убивать."

Мысль казалась такой ясной, такой логичной. Но почему же тогда ее все тело напряглось, как струна? Почему каждый инстинкт кричал об опасности, которая была куда страшнее простого заточения?

Она сжала пальцы, впиваясь ногтями в грубую ткань матраса. Что-то внутри нее шептало, что это была не каюта. Это была ловушка. Изящная, замаскированная под место для пассажира. Ее не просто везли в Карведель как нежеланный груз. Ее поместили в зону максимального риска. Случайность? Невозможно. На таком судне, где каждый сантиметр пространства распланирован и учтен, ничего не происходит просто так.

Нет, — твердо сказала она себе. Ты преувеличиваешь. Ты напугана.

Она медленно поднялась с койки и подошла к стене с двигателем, как будто могла своими силами опровергнуть собственные тревожные догадки. Положить ладони на горячий металл было больно, но она терпела, вслушиваясь в гул.

Что будет, если с двигателем что-то случится? Случайность. Техническая неисправность. Печальная статистика перелетов. Никто даже бровью не поведет. Особенно если единственная пассажирка в этом отсеке — хрупкая гаваардка, чье существование и так является досадной помехой.

Она посмотрела на голую стену, за которой бушевал ветер. Ее дядя не просто хотел запереть ее. Он хотел, чтобы она исчезла. Аккуратно. Без шума. Без следов. И этот полет был идеальной возможностью.

"Нет, — пронеслось в ее голове с новой, обжигающей силой. — Не так быстро. Не сдалась же я, когда отец запретил учиться. Не сломалась, когда узнала об опекунстве. И сейчас не сломаюсь."

Он хочет несчастного случая. Технической неисправности. Чего-то такого, что не вызовет вопросов. Значит, авария должна произойти здесь, в хвосте. Значит, здесь быть нельзя.

Она не могла бороться с двигателем. Не могла изменить курс корабля. Но она могла исчезнуть из этой ловушки.

Агес медленно поднялась с койки, заставляя себя дышать глубже, прогоняя оцепенение. Ей нужен был план, а не паника. Она окинула взглядом каюту: голая металлическая коробка. Ни шкафов, ни панелей, за которыми можно было бы укрыться. Только дверь.

Дверь, которая, скорее всего, контролировалась извне. Но ее должны были открывать для обслуживания, для проверок. Значит, был механизм и внутри. Ее взгляд упал на небольшой смотровой люк на уровне глаз — затемненное стекло, а рядом — аварийная ручная рукоятка, красная, пыльная, явно не тронутая годами. Протоколы безопасности Гаваарда требовали такого дублирования на всех герметичных дверях.

Она прислушалась. Сквозь всепоглощающий рев двигателя трудно было разобрать что-либо. Но корабль был огромным механизмом, живущим по своему ритму. Сейчас, сразу после посадки и перед взлетом, экипаж был занят последними приготовлениями. Позже начнутся плановые обходы. Значит, время было сейчас.

Ее пальцы сжали холодный металл рукоятки. Она потянула. Ничего. Она налегла всем весом, упершись ногой в стену. С напряжением, от которого зазвенело в ушах, рукоятка с скрежетом поддалась, провернулась на четверть оборота. Раздался шипящий звук сброса давления, и массивная дверь дрогнула, отъехав в сторону на сантиметр.

Сердце Агес бешено заколотилось. Она прильнула к щели, пытаясь разглядеть коридор. Пусто. Гул снаружи был чуть тише, но теперь к нему добавлялись другие звуки — отдаленные скрежеты, щелчки переключателей, приглушенные голоса из системы ретрансляции.

Она просунула пальцы в щель и, напрягая все силы, медленно, бесшумно отодвинула дверь ровно настолько, чтобы протиснуться наружу. Холодный воздух коридора обжег легкие. Она замерла, прижавшись к шершавой стене, стараясь слиться с тенью.

Коридор был узким, слабо освещенным аварийными светильниками. Он вел в двух направлениях: глубже, к нарастающему реву двигателя, и вперед, туда, где гул должен был стихать, уступая место звукам жизни.

Вперед. Только вперед.

Она двинулась, крадучись, прислушиваясь к каждому звуку. Ноги были ватными, но она заставляла их подчиняться. Она прошла мимо нескольких таких же неприметных дверей, отмеченных техническими кодами. Все они были закрыты. Воздух пах озоном и смазкой, но уже не был таким едким, как в ее каюте.

Поворот. Еще один коридор, чуть шире. И тут она увидела его — большой синий люк в полу, прикрытый, но не запертый на замок. Судя по пиктограмме, он вел в систему вентиляции технических палуб. Не идеальное укрытие, но лучше, чем смертельная камера.

Агес приподняла тяжелую крышку. Оттуда пахло пылью и статикой. Внизу виднелись переплетения труб и кабелей, образующие некое подобие узкой ниши. Без колебаний, она спустилась вниз, ощущая холод металла сквозь тонкую ткань платья. Крышку она потянула на себя, оставив небольшую щель для воздуха.

Тишина. Вернее, не тишина, а иной гул — отдаленный, приглушенный. Здесь не вибрировали кости. Здесь не пекло спину излучением. Здесь было безопасно.

Она свернулась калачиком в тесном пространстве, обхватив колени руками. Дрожь, которую она сдерживала, наконец вырвалась наружу. Она тряслась, стиснув зубы, чтобы не стучать ими.

Семнадцать часов. Она продержится. Она будет сидеть здесь, в пыли и темноте, дыша затхлым воздухом. Она не откроет крышку, не выдаст себя, даже если услышит шаги. Пусть ищут. Пусть думают, что она исчезла, сбежала, или что стряслось с ней в той каюте. Любой вариант был лучше, чем стать аккуратной записью в судовом журнале: «пассажирка скончалась в результате непредвиденной технической неисправности».

Она прижалась лбом к холодной трубе. Стресс и адреналин, подпитывавшие ее побег, постепенно иссякали, сменяясь усталостью. Дрожь в теле не утихала, но теперь она была похожа на мелкую вибрацию перегруженного механизма, готового рассыпаться. Веки налились свинцом, и сквозь мерцающий страх в сознание начал пробиваться тяжелый, неумолимый сон.

В полузабытьи мысли текли вязко и обрывочно. Она не должна была ехать к дяде. Эта мысль, отточенная и ясная, резала сознание, как лезвие. Карведель, Идаг, будущее в золотой, но тесной клетке — все это было гибелью. Медленной, унизительной, но неотвратимой. А вот эта каюта-ловушка, этот рев двигателя — гибелью быстрой и безликой. И та, и другая были концом. Но между ними был крошечный, едва уловимый зазор. Просчет. Ее шанс.

«Не сдамся...» — шептало что-то внутри, даже когда разум уже отключался. «Что-нибудь придумаю... Обязательно...»

Она не знала, что именно. Но она цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Всегда есть слабое место в системе, ошибка в коде, трещина в броне. Надо только найти ее.

Сжавшись в холодной, пыльной нише, Агес наконец позволила темноте поглотить себя. Ее последнее осознанное ощущение — это вибрация корабля, уже не угрожающая, а почти убаюкивающая, и твердая уверенность, что она не позволит себя сломать.

Она даже не подозревала, что, засыпая в этом убежище из металла и тени, она уже сделала первый шаг к спасению. И что спустя всего пару часов ее жизнь изменится бесповоротно, начавшись с оглушительного, всесокрушающего гула сирен и яростного удара, отбросившего ее тело о стальные стены ее укрытия.