Тихий, мелодичный сигнал «Хранителя» прозвучал в спальне, разрезая утреннюю дремоту. Агес, уткнувшись лицом в подушку, прошептала что-то невнятное и зарылась глубже под одеяло. Рядом Нами уже сидел на краю кровати, босыми ногами упираясь в прохладный пол. Он потянулся, почувствовав, как хрустнули позвонки после вчерашней долгой вечерней прогулки по верхним ярусам города, и мысленно принял сообщение.

«Господин Нами Илдарин, — прозвучал в его сознании спокойный голос ИИ. — По данным биомониторинга, жизненные показатели нах Шанелы стабилизировались. Вероятность пробуждения в течение следующих семи-десяти минут составляет девяносто три процента. Уровень глюкозы указывает на повышение метаболической активности, характерное для чувства голода после длительного сна. Рекомендуется подготовить питание.»

Нами обернулся, глядя на скрытый под одеялом комок, который был его женой. Уголки его губ поползли вверх в медленной, довольной улыбке. Он наклонился, прикоснулся губами к ее обнаженному плечу, ощутив под ними тепло кожи и едва уловимый запах сандалового масла, которое она стала любить добавлять в ванну.

— Любимая, — прошептал он. — Вставай. Шанела скоро проснется.

Из-под одеяла донесся недовольный, сонный стон.

— Твоя очередь, — добавил он, уже откровенно веселясь. — Я кормил её прошлой ночью. Теперь твой черед.

Агес приоткрыла один глаз, синий, как небо над пустыней в ясный полдень, и полный немого, но красноречивого укора.

— Твоя дочь, — пробормотала она, отворачиваясь. — унаследовала твой талант засыпать поздно ночью и требовать немедленного внимания. Я не выспалась!

— Наша дочь, — мягко поправил он, скидывая с неё одеяло. Холодный утренний воздух комнаты заставил Агес вздрогнуть. — Сейчас на весь дом поднимит крик! И тогда к Шане уже прибежит моя мама!

Последние слова заставили Агес окончательно проснуться. Она приподнялась на локте, нахмурившись.

— Это шантаж!

— Да, шантаж. Сходи, посмотри, — Нами кивнул в сторону закрытой двери детской, и в его фиолетовых глазах светилась тихая, тёплая усмешка.

Агес вздохнула с театральным отчаянием, которое тут же сменилось ленивой, домашней нежностью. Она сползла с кровати, её босые ступни коснулись гладкого, тёплого от системы подогрева пола. Накинув на плечи лёгкий шёлковый халат, подарок матери, она потянулась, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашнего дня.

Она подошла к двери в комнату дочери. Дверь была приоткрыта, и из щели лился мягкий, золотистый свет утренних ламп, имитирующих рассвет. Агес тихо толкнула её и замерла на пороге.

В центре комнаты, в большом плетёном кресле-качалке, сидел Савентин. На его мощных, покрытых старыми шрамами руках, покоилась Шанела и с умилением уплетала молоко из бутылки. Их дочь, крошечное существо семи недель от роду, была завёрнута в мягкое одеяло цвета пустынного песка. Её пухлые щёки были розовыми от сна, светлые, почти белые волосы, унаследованные от матери, торчали забавными пушистыми вихрями.

Савентин качал кресло едва заметным, размеренным движением, и его большой, грубый палец с невероятной осторожностью поглаживал крошечную, идеальную ладонь внучки. Он пел старую ордельскую колыбельную, ту самую, что, как он однажды признался, пел маленькому Нами.

Агес стояла, прислонившись к косяку, и наблюдала. В горле стоял тёплый, сладкий ком. Этот человек, вождь, стратег, железный правитель, в чьих руках была судьба целого города, сейчас был просто дедом. Он дождался, все же дождался не только их свадьбы, но и рождение внучки.

Лерамина подняла все свои связи в Гаваарде, и Савентин все же смог пройти лечение в регенерационной камере. Никто не давал гарантий, но был шанс, пусть и не большой, что болезнь сможет перейти в ремиссию. Официально, он все еще оставался вождем, хотя фактически уже почти как год за отца правил Нами.

Савентин почувствовал её взгляд и медленно поднял голову.

— Она только что завозилась, — тихо сказал он, не переставая качать кресло. — Я услышал и зашёл. Не могла же она ждать, пока вы оба окончательно проснётесь. У неё дела. Важные.

Его голос, обычно такой властный и резонирующий, сейчас звучал низко, почти шёпотом, чтобы не потревожить сон ребёнка.

Агес улыбнулась, подошла и присела на корточки рядом с креслом. Она протянула руку и провела пальцем по невероятно мягкой щеке дочери. Шанела сморщила носик, её губы чмокнули, и она возмущенно пискнула.

— Спасибо. — так же тихо сказала Агес.

Сейчас ей было немного стыдно за то, что она не хотела переезжать в дом родителей Нами. С Эдесой они больше напоминали собаку и рыбу. Одна лаяла, громко, вторая же молчала. Это продолжалось довольно долго. Агес не хотелось расстраивать ни мужа, ни свекра, поэтому про подколки и издевки Эдесы она старалась не говорить. Ровно до тех пор, пока мужчины их случайно не застали. Агес понятия не имела, что сказал Савентин жене, но с тех пор Эдеса делает вид, что Агес просто не существует.

Что ж. Ее это полностью устраивало.

— Я надеюсь, вы пока не собираетесь переезжать? — словно читая ее мысли спросил Савентин.

— Нет. Мы пока еще здесь поживем.

— Хорошо. — нах Илдарин улыбнулся. — Забирай свою буяниху.

Он с невероятной осторожностью начал передавать спящий свёрток в руки Агес, будто это была не ребёнок, а драгоценная, хрустальная конструкция.

— Пойду на кухню. Мне нужен крепкий чай и лепёшки с мёдом.

Агес приняла дочь, чувствуя, как то привычное, сладкое бремя мгновенно наполнило её теплом и спокойной, животной уверенностью. Шанела, оказавшись в знакомых объятиях, глубоко вздохнула и притихла, её личико разгладилось.

— Спасибо, отец, — сказала Агес, и это слово вышло у неё так же естественно, как дыхание.

Савентин кивнул, медленно поднимаясь из кресла. Он потянулся, и его кости тихо хрустнули.

— И ещё, — добавил он, уже своим обычным, слегка усталым, но твёрдым голосом, глядя куда-то поверх её головы в окно, где начинало розоветь небо над дюнами. — Совет сегодня в десять. Будут говорить о новых контрактах с Верберносом. Твоё присутствие, как совладелицы «АркТека», было бы полезным. Если, конечно, эта маленькая тиранша даст тебе передышку.

— Она даст, — улыбнулась Агес, прижимая дочь к себе. — Я попрошу Эдесу за ней присмотреть.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Она любит внучку, хоть и не очень любит меня. Так что да, я думаю, это хорошая идея.

Савентин фыркнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. Он вышел из комнаты, оставив её наедине с дочерью и с тихим утром, полным простых, совершенных смыслов.

Агес села в то же кресло, которое только что освободил её свёкор, смотря в фиолетовые глаза своей дочери и попутно обдумывая, как все изменилось.

Да, их свадьба полтора года назад удалась на славу! Веселье было таким, что отголоски его аукались по всему городу ещё целый месяц. Даже «Хранитель» в своём отчёте за тот период лаконично отметил «аномально высокий уровень шума в жилых секторах и повышенный расход рекреационных ресурсов». Апофеозом стал подвиг двух перебравших пилотов-ордельцев, которые, движимые братской любовью и избытком праздничного самогона, решили устроить ночные гонки на служебных глитерах. Итогом стал пролом в «Песчаной Вуали» с той стороны, где скалы уходили в глухой каньон. Повезло, что не на виду у торговых путей, а то бы огромный кусок города, будто мираж, виднелся в пустыне любому пролетающему мимо. Ремонт, впрочем, занял всего три дня, но легенда о «свадебном проломе» уже обросла невероятными подробностями. Нами потом лично гонял тех пилотов по пустыне на учебных треках до полного изнеможения.

Тали, как и предсказывала, доросла до звания старшего пилота. И теперь с чистой совестью и законным основанием гоняет новобранцев так, что у тех дым из ушей идёт. Уже три официальные жалобы поступило на неё в Совет. Жалуются, что мол, командир излишне строг, требует невозможного и называет «птахами», не способными отличить нос глитера от хвоста. Нами, прочитав эти жалобы, смеялся до слёз. Тали лишь фыркала: «Пусть поплачут. В небе слюнями не летают».

Киара, как неутомимая пустынная буря, по-прежнему хозяйничает на своих плантациях, только теперь с сыном — маленьким, шустрым Эриком, который, кажется, унаследовал материнскую энергию в двойном размере. Её муж периодически пытается удержать жену от слишком рискованных экспериментов с гибридизацией, но Киара... Она такая, что где сядешь, там и слезешь. Переодически она с подкидывала Эрика Агес и Нами, заявляя: «Вам тренировка!», и тогда в их модуле начинался хаос, по сравнению с которым спасение города от затопления казалось Агес тихой медитацией. Глядя на эту кутерьму, она как-то задумчиво сказала Нами: «Может, чуть позже… мы провернём похожий трюк? Только добавим к Шанеле ещё и Облачко с Зори. Пусть будет полноценный питомник». Нами на это лишь только хмыкнул, но в его глазах загорелся огонек.

Лерамина… Лерамина снова выходит замуж. Отчим Агес — тихий, учёный-архивист с Гаваарда, мало напоминающий яркого, бурного Шебада. Но в его спокойных глазах есть та самая глубина и надёжность, которых, как призналась как-то мать, ей всегда не хватало. Агес, познакомившись с ним, нашла его человеком немного замкнутым, но искренним. Она рада за мать. Рада, что Лерамине наконец-то не нужно ни от кого прятаться, ни за кого бояться. Они с Нами уже получили приглашение на церемонию и вовсю готовятся к поездке в Гаваард. Правда, Нами ворчит насчёт необходимость надевать дурацкий фрак, но в глазах у него тёплое понимание.

Отношения с Карведелем и Гаваардом стабилизировались до состояния холодновато-деловых, но взаимовыгодных. Торговые коридоры работают, технологии «АркТека» тихо революционизируют целые отрасли, а Ордел получает ресурсы и признание. Недавно, однако, случился небольшой дипломатический скандал. На общей межсекторной конференции по распределению квот на редкие ископаемые Ордел представляла… Агес Илдарин. Женщина. На совещании, где обычно сидели исключительно седовласые карведельские патриархи и гладколицые гаваардские логистики. Шок, перешёптывания, даже попытка протеста со стороны карведельской делегации. А всё почему? Потому что накануне Нами, уставший после недели аврала на гидропонных фермах, просто махнул рукой: «Любимая, ты же всё знаешь лучше меня. Справишься. Мне бы выспаться». И она справилась. Отстояла интересы города, оставив оппонентов в тихом бешенстве и молчаливом восхищении. После этого случая в Орделе появилась новая поговорка: «Хочешь мира — готовься к войне. Хочешь выиграть переговоры — отправь Агес».

И ведь всему Орделу не было никакого дела, что после конференции у нее еще неделю тряслись колени!

Вербета нашли мёртвым. Тело, изуродованное и брошенное в канаве. Даже его мать, узнав, отказалась забирать его для погребения, лишь сухо сказав посланнику: «Он сам выбрал свою смерть». Карведельские власти, не желая лишнего шума, тихо кремировали его в пустом зале муниципального крематория. Никто не пришёл. Ни друзей, ни родных. Так и закончилась история человека, которого погубила гордыня и желание быть правым любой ценой.

Идаг… Идаг осуждён. Его приговорили к пожизненному изолятору в высокогорной тюрьме Карведеля. Агес слышала, что это холодное, сырое место, где даже звуки города почти не долетают. Суд был долгим, показательным, с разбором всех его махинаций и заговоров. Агес на него не пошла. Ей совершенно не интересно, что с ним будет дальше. Его тень наконец перестала падать на её жизнь. Иногда, в редкие тихие минуты, она вспоминает отца и ту злобную записку, которую Шебад оставил брату. «На большее не надейся». Кажется, Идагу не удалось надеяться даже на малое. Его мир, выстроенный на жадности, ненависти и презрении, рухнул, погребя под обломками его самого. А её шумный, сложный, наполненный любовью, работой, криком дочери и тёплым дыханием Нами в затылок мир оказался сильнее. И в этом была главная победа. Не над дядей. Над самой идеей о том, что её место — в тишине и покорности.

А сейчас, качая на руках засыпающую Шанелу, Агес смотрела в окно, где над дюнами поднималось второе солнце, заливая пустыню медовым светом. Впереди была жизнь, не похожая на сказку, но ставшая ею. Сказка, которую она выковала своими собственными руками и сердцем. И это было лучше любой мечты.

* * *

Тюрьма Карведеля и правда была холодной. Сырость сочилась сквозь полированную базальтовую кладку тысячелетней давности, пропитывая воздух запахом плесени. В камере не было окон, только светящаяся панель в потолке, дававшая безжизненный, мертвенный свет, и тяжелая дверь из сплава, в которой даже смотрового глазка не было. Лишь щель для передачи пищи. Звуки города сюда не долетали. Только редкие шаги охранника в коридоре, отдававшиеся приглушенным эхом.

Идаг сидел на краю лежанки, покрытой тонким, жёстким матрасом, выпрямив спину, смотря в пустоту перед собой. На нём был серый тюремный комбинезон из грубой ткани. Его некогда безупречно подстриженные волосы были острижены налысо, а лицо, лишённое привычной маски расчётливой деловитости, осунулось и покрылось щетиной. Но глаза... глаза горели всё тем же холодным, неумолимым огнём. В них не было раскаяния. Только ярость, выжженная дотла, превратившаяся в твёрдый, чёрный уголь.

Пальцы его правой руки судорожно сжимали игрушку. Маленький стресс-кибер, когда-то сверкавший полированным пластиком и хромом, теперь был потёрт, покрыт мелкими царапинами. Его гладкая поверхность была влажной от пота ладони, нагретой до температуры тела. Он сжимал его с такой силой, что тонкий корпус слегка прогибался, издавая почти неслышный, скрипучий звук.

«Вот и всё, братец, — беззвучно шевелились его губы в полной тишине камеры. — Ты доволен? Лежишь себе в своей стерильной гаваардской усыпальнице, превратился в облачко энергии, а я... я здесь. Лишённый всего. Власти. Состояния. Уважения.»

Он вспоминал суд. Показания Гарна и Малка, этих продажных тварей, спасших свои шкуры. Голограммы с пиратского корабля. Финансовые отчёты, которые вывели на чистую воду все его махинации. Его собственные партнёры, те самые, что пожимали ему руку на похоронах Шебада, отводили взгляд. Его мир, такой прочный, такой предсказуемый, рассыпался, как карточный домик, от одного дуновения, которое устроили мёртвый брат и его жалкая дочь.

«Всё продумал, да? — мысленный шёпот становился ядовитым, шипящим. — До последней чёртовой запятой. Всё... всё было ловушкой. Ты знал. Знал, что я приду за твоим наследством. Знал, что не потерплю рядом с собой эту... эту полукровку. И подложил мне мину замедленного действия.»

Он сжал кибер так, что пальцы заболели. В ушах стоял звон от бессильной, сконцентрированной ненависти.

«Ты всегда был таким, Шебад. Самонадеянным. Продуманным.»

Ему вдруг с невероятной силой захотелось увидеть брата. Увидеть его лицо. Настоящее. Чтобы плюнуть ему в глаза. Чтобы крикнуть, что он был неправ. Что система, устои, порядок вечны. Что Шебад проиграл, даже выиграв. Потому что его победа была противоестественной. Уродливой. Как химера.

Но Шебада не было. Не было даже праха. Только память.

«Ты победил, — признался Идаг самому себе, и это признание было горче полыни. — Из могилы. Ты связал мне руки ещё тогда, двадцать лет назад, когда увёз эту гаваардку. А потом довершил дело из небытия. На большее не надейся...»

Он процитировал про себя эту фразу из записки, и каждый слог отдавался в висках ударами молота. Эта записка! Он до сих пор чувствовал жжение этих чернил на своей ладони, когда скомкал её в кабинете Гарона. «Мерзкий слизняк». Да. Возможно. Но слизняк, который пытался поставить всё на свои места.

А Шебад... Шебад был тем, кто оставил после себя хаос, в котором выросло нечто новое, чужое, пугающее.

Шаги в коридоре замерли у его двери. Щель внизу осветилась, и внутрь бесшумно въехала платформа с пищей — безвкусная питательная паста и стакан воды. Идаг даже не посмотрел. Его взгляд был прикован к стене, но видел он не её, а сияющие башни Гаваарда, которые он ненавидел, и дымные трубы Карведеля, которые он потерял.

Он медленно поднёс стресс-кибер к губам. Холодный пластик коснулся кожи.

«Ладно, братец, — прошептал он так тихо, что даже камера не уловила бы звук. — Ладно. Ты выиграл этот раунд. Но Карведель остался. И твоя дочь... она всё ещё женщина. Рано или поздно... мир напомнит ей, где её место. Может, не я. Но кто-то другой. Порядок восторжествует. А ты... ты навсегда останешься просто призраком.»

Он сжал игрушку в последний раз и спрятал её под матрас, туда, где охранники при обысках не всегда заглядывали. Единственный друг. Единственное, что осталось от той жизни, где он был силён.

Затем Идаг медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, лёг на жёсткую лежанку. Он уставился в светящийся потолок, но глаза его были слепы. Внутри, в той пустоте, что осталась после угасания ярости, зияла лишь одна, ледяная уверенность: его история ещё не закончена. Пока он дышит. Пока где-то там существует Агес, порочащая своим существованием всё, во что он верил. Проигрыш был тотальным, но капитуляции не было. Была лишь отсрочка. И тёмная, уродливая надежда, что Вселенная когда-нибудь исправит эту ошибку. Ошибку по имени Шебад.

А пока... пока здесь была тишина. И тень брата, которая, казалось, заполняла собой всю камеру, торжествуя в своём вечном, безмолвном презрении.