Я посмотрел на двор. На тела немцев, лежащие в грязи. На два «Опеля Блиц»: первый, тот самый, с захваченным MG-34, стоял у сарая почти целый; второй, веберовский, с пробитой кабиной и дымящимся капотом, годился разве что на запчасти — или на обманку. На немецкие кители, оружие, подсумки. На карту с развилкой. На белое полотенце, которое торчало из вещмешка одного из фрицев.

Связной Шмидт не знал Вебера в лицо. Пароль у нас был. Отзыв был. Форма была. Машина была.

Значит, можно было не ждать Фогеля. Можно было прийти к нему первыми.

— Переодеваемся, — бросил я. — В форму фрицев. Но не все.

Все замерли. Даже Зыков не сразу нашёлся, что сказать. Первым отреагировал Митяй:

— Ты чего сказал? — лысый аж побагровел. — В форму фрицев⁈ Ты рехнулся, командир⁈

— Я сказал — переодеваемся, — повторил я, глядя ему в глаза. — А что ты предлагаешь? Уйти в лес? Или может, бросить мирных и свалить в другую сторону? А может, лучше, подождём Фогеля, который приедет с миномётом и накроет нас всех? Мы перебили патруль. У нас есть машина, оружие, форма. Мы можем выехать на контрольную точку, встретить связиста, затем Фогеля и устроить засаду. Или хотя бы увести их в другую сторону.

— Это… это предательство! — Митяй сплюнул. — Наши же…

— Наши — это те, кто ждёт нас в лесу, — отрезал я. — А не те, кто в форме ходит. Форма — это тряпка. Я тоже не в восторге. Но если мы не сделаем этого, те, кого мы пришли защитить, погибнут. И толку, что мы тут всех перестреляли? Лёва не спорил, когда я поставил его приманкой у немцев под носом, — я посмотрел на бледного студента и тут же добавил: — Без обид. Говорю по делу.

— А если на своих нарвёмся? — Зыков задал вопрос по существу.

— Тогда заранее решаем сигнал, — сказал я. — Кричим по-русски. Оружие вниз, руки в стороны. Если дадут секунду — объясним.

— А если не дадут? — хмуро спросил старшина.

— Значит, не дадут, — ответил я. — Но сейчас свои для нас — это те, кто застрял в болоте. Янка — ты пойдёшь с Чуком. Поможешь Даше. Возьмёшь бинты, две фляги, сухари, что найдёте. Передашь ей: держаться на месте не больше часа. Если роды не начнутся всерьёз — тащить Веру на плащ-палатке. Если начнутся — Ганна уводит ходячих, Даша остаётся, но не одна. Понял?

Янка побледнел, но кивнул.

— Чук, ведёшь его короткой тропой. Не геройствуй. Довёл — и обратно не бежишь, остаёшься с Дашей. Ты ей там нужнее, чем мне здесь.

Чук сглотнул и тоже кивнул.

Это было мало. Слишком мало. Даша просила помощь, а я отдавал ей мальчишку, местного парня, несколько бинтов и приказ держаться и уходить. Но если я сейчас сниму с засады Сидорова, Зыкова или Архипа, Фогель пройдёт через нас и потом всё равно доберётся до неё. Нужно было выиграть время для всех.

Янка побежал к хате собирать узел. Зыков постоял, подумал и выпалил:

— Я пойду.

— Я тоже, — Сидоров пожал плечами. — Мне-то что.

Лёва не сказал ничего, просто моргнул.

Митяй стоял, сжимая кулаки. Я видел, как в нём боролись злость и рассудок. Он ненавидел немцев до дрожи. Но он был не дурак.

— Митяй, — я шагнул к нему. — Я не приказываю тебе надевать форму. Ты можешь остаться в своей. Но тогда ты не поедешь с нами. Пойдёшь, поможешь колонне.

— Да я… — он осёкся. Понял, что я загнал его в угол. Если он не поедет, останется с гражданскими, а это — не его.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Но если кто-нибудь…

— Никто не посмеет, — оборвал я. — Это мой приказ и моя ответственность.

Больше никто не спорил. Зыков молча проверил магазин. Сидоров сплюнул в сторону и поправил ремень автомата. Лёва стоял бледный, но не отходил. Митяй смотрел на немецкие кители так, будто ему предлагали натянуть на себя кожу убитого врага.

Архип слышал всё, что я говорил. И на этот раз решил не стоять в стороне. Хромая направился к нам, встал напротив меня и прохрипел:

— Я не пойду в болота, — он смотрел мне прямо в глаза. — Не моё это, бежать, да и не молодой я уже. Я останусь тут, как солдат! На тот случай, если у вас не получится!

— Архип, ты понимаешь, что если мы не справимся, если Фогель придёт сюда и найдёт тебя…

— Пусть приходит, — старик положил руку на моё плечо. — Я задержу их. На полчаса, на час — сколь смогу. Возможно, я дам шанс…

— Ты погибнешь.

— Я уже старый, командир. Мне не страшно. А вот вы — молодые. Вам жить. И тем, в лесу, тоже жить.

Я смотрел на него и решил:

— Нет, одного я тебя не оставлю, Архип. Ты слишком хороший стрелок, и ты нужен нам. Переодевайся, поедешь с нами.

Работа по переодеванию была неприятной. Мы раздевали мёртвых немцев, стаскивали форму, сапоги, подсумки. Руки липли к крови, ноги скользили в грязи. Митяй работал молча, с каменным лицом. Зыков так же. А вот Сидоров ругался… не нравилось ему это занятие.

Я снял форму с обер-фельдфебеля, затем свою одежду, спрятал её в вещмешок, накинул немецкую. Затянул ремень, повесил «Парабеллум» на пояс и МР-40 на шею. Перепроверил документы Вебера.

Перед тем как заняться трупами, я ещё раз повернулся к хате. Там оставались Степан, и Марина, две старухи и старик-сосед. По моей команде тело Алеся перенесли к стене и положили рядом с сестрой, накрыли старой рядниной. Похоронить его по-человечески сейчас мы не успевали.

Я подозвал Янку, который уже стягивал в узел бинты и сухари для Даши.

— Передашь Даше: раненым оставили воду, молоко, бинты. Бабки знают, что делать. Если фрицы придут — они ничего не видели, ничего не знают. Немцы уехали, а раненые после вчерашней расправы. Понял?

Янка кивнул, но по лицу было видно: не верит. И я сам не знал, верю ли. Ложь была слабая, уход — мерзкий, а обещание вернуться могло оказаться просто ещё одной красивой неправдой.

— Алесь? — тихо спросил он.

Я посмотрел на накрытую ряднину.

— Если выживем — похороним его вместе с сестрой, — сказал я. — Слово.

Сам не знал, обещаю ему или вру. Просто сейчас у меня был выбор между плохим и худшим. Похоронить мёртвых — значит дать Фогелю догнать живых. Остаться с ранеными — значит привести к ним немцев. Поэтому я выбрал живых…

— Зыков, — я посмотрел на старшину, застёгивающего немецкую куртку. — Грузим немецкие тела в стреляный грузовик. Все. Отвезём на болото и утопим. Вторую машину — туда же.

— А первый?

— На нём мы и поедем к связисту, и на мельницу.

Зыков кивнул.

Мы грузили мёртвых немцев в кузов изрешечённого пулемётом «Опеля». Тела укладывали штабелями, как дрова. Я старался не смотреть на их лица. Но запах… запах был настоящим. Металлический, сладковатый, тошнотворный. Кровь, грязь, порох и испражнения: коктейль, который пробирал до нутра.

Лёва стоял в стороне, его рвало.

— Студент, блевать потом будешь! — прикрикнул я. — Иди, держи руль второго грузовика!

Парень вытер рот рукавом, кивнул и полез в кабину.

Когда последний труп был погружен, я подошёл к «труповозке».

— Сидоров, за руль. Езжай медленно, чтобы не застрял. Митяй, поехали с ним, поможем.

Наконец, мы выехали со двора. Дорогу размыло дождём, колёса буксовали, но шли.

Болото было в полукилометре. Мы свернули с дороги, на просёлок. «Опель» жалобно скрипел, подвеска стонала под тяжестью груза. Сидоров вёл машину, газуя на поворотах, но я видел, как у него белеют костяшки на руле: он понимал, что одно неверное движение, и мы увязнем.

На краю болота остановились. Зыков первым выскочил из кабины, хлопнув дверью так, что эхо прокатилось по мокрой низине.

— Выгружаем! — скомандовал я.

Тела сбрасывали в воду. Они уходили с бульканьем, жижа засасывала их, не оставляя следа. Я на секунду задержал взгляд на кромке воды и понадеялся, что тела не всплывут хотя бы пару дней. Этого должно хватить.

— Грузовик отогнать подальше и тоже утопить, — приказал я Сидорову.

Сидоров кивнул, газанул, и «Опель» с разгона влетел в трясину. Вода поднялась, накрыла капот, потом лобовое стекло. Гена выскочил, по крыше выбрался на кузов и спрыгнул уже на сухую площадку. Грузовик полностью не потонул, но достать его отсюда было бы почти нереально — разве что немцы пригонят тягач. А на это я и рассчитывал: пусть теряют время.

Мы вернулись к хутору. На всё ушло почти сорок минут. Слишком много.

Я кивком показал всем, что дело сделано, и полез осматривать кузов. Внутри был пулемёт MG-34 с лентами, ящик с патронами, шесть гранат, сухой паёк, фляги с водой, бинокль, аптечка, одна запасная винтовка. Все мои бойцы были вооружены. И, в целом, всё было готово для моей авантюры. Оставалось только выдохнуть и выезжать.

— Зыков, Лёня, Архип, Митяй, едете в кузове. На тебе, старшина, пулемёт. Сидоров за рулём, я рядом.

Зыков молча кивнул, проверил затвор пулемёта. Митяй скривился, но тоже кивнул.

Я забрался на пассажирское сиденье, и меня тут же пробрало. Руки затряслись, в глотке саднило, в груди при кашле что-то влажно булькнуло. Это уже была не простуда. Это было что-то хуже, и тело, похоже, решило сообщить мне об этом именно сейчас.

«Опель» катил по раскисшей лесной дороге, подвеска стонала на каждой колдобине, а я пытался унять дрожь и не думать о том, что будет, если мы не разнесём Фогеля раньше, чем он выйдет на след колонны.

Манжета немецкой куртки, которую я стянул с Вебера, была испачкана подсохшей кровью, въевшейся в ткань. Я попытался завернуть рукав поглубже, но кровь была и снаружи, и внутри. Хрен сотрёшь.

Сидоров, не сбавляя газа, бросил взгляд в мою сторону.

— Стас, ты весь зелёный!

— Знаю.

— Может, тебе…

— Веди машину, — оборвал я.

Сидоров пожал плечами и замолчал. Правильно. Не время сейчас обсуждать моё здоровье.

— Лёва, — я повернулся к окошку позади меня. — Слышишь меня?

— Что? — он приблизился к окну и «подставил» правое ухо.

— Слышишь меня? — повторил я громче.

— Да… да. Левое глухое.

— Понял, в общем, запоминай! Ты будешь говорить за меня.

— Я?

— Ты! У тебя немецкий получше моего, и мы не должны вызывать подозрений.

Лёва сглотнул. Его всё ещё вело после контузии: он стоял чуть боком, подставляя правое ухо, и больше ловил мои слова по губам, чем слышал. Но всё-таки кивнул.

Я повернулся к Сидорову.

— Гена. Как остановимся, не глуши мотор, понял? Грузовик должен в любую секунду быть готовым к езде. Понял?

— Понял, — Сидоров сжал руль. — А если…

— Никаких «если». Внимательно следи за мной и моими командами.

Сидоров молча кивнул.

Через минут двадцать мы повернули и я увидел развилку на краю леса. Там, покосившийся указатель и большая поляна.

— Тормози, — скомандовал я.

«Опель» остановился метрах в двадцати от развилки. Я вылез из кабины, осмотрелся. Лес слева, справа — поле. Где-то там, вдали, должна была быть речка и мельница…

Собраться с мыслями было крайне сложно, но мысленно, я дал себе подзатыльник. Вытянулся, затянул ремень туже, поправил кобуру на поясе, перекинул МР-40 за спину. Рукав с кровью завернул как мог.

Лёва спрыгнул с кузова, и, пошатываясь, подошёл ко мне.

— Готов? — спросил я.

— Нет, — честно ответил он.

— Выдохни. Стой рядом и смотри по сторонам. Понял?

— Понял…

Мы встали у капота «Опеля». Ждать пришлось минут пять. И все эти пять минут я стоял на взводе. Стоял, вглядываясь в лес, и чувствовал, как по спине струится холодный пот. Горло першило, я сдерживался, чтобы не кашлять. Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.

И тут я услышал хруст ветки. Кто-то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.

Из-за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке — белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.

Шмидт.

Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:

— Дыши, — шепнул я. — Помни, кто ты.

Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.

Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что-то невнятное, махнул рукой у горла — мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:

— Давай, отвечай!

Лёва выпрямился.

— Обер-фельдфебель Вебер, — сказал он чисто, без косяков. — Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!

Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие — скупо, раздражённо, будто больной обер-фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.

— Осенний лист, — сказал Шмидт.

— Ветер с востока, — ответил Лёва.

Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.

Шмидт расслабился, опустил полотенце.

— Обер-фельдфебель, — Шмидт обратился ко мне. — Обер-лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?

Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.

— Ещё, — продолжил Шмидт, — обер-лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.

Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:

— Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?

Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что-то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды — слишком долгую для обычного доклада.

Лёва повторил мой вопрос — уже жёстче, с надменностью, которую немецкий рядовой должен был услышать от человека старше его по званию.

Шмидт ожил, полез в нагрудный карман, достал конверт. Протянул и…

И вот тут я понял, что вот-вот и весь наш маскарад рухнет. Шмидт замер, уставившись на мою руку, точнее, на пятно. Это длилось всего несколько секунд, но мне хватило. Потом он поднял взгляд на моё лицо и прищурился, будто пытался сопоставить увиденное с тем, что знал о Вебере.

— План, — произнёс он. — Разве у вас его нет?

Тянуть дальше было нельзя. Я резко выхватил конверт, сунул его в карман и прохрипел:

— Шмидт… ты один?

Рядовой чуть помедлил с ответом.

— Так точно. Один, как договаривались.

Шмидт смотрел уже не на конверт, а на меня.

— Обер-фельдфебель, — осторожно произнёс Шмидт. — Обер-лейтенант передал только изменение времени. Основной план был у вас. Разве… разве вы его не получили?

Вот теперь всё пошло под откос. Кровь на рукаве, мой возраст, Лёва, который слишком старательно говорил за меня, Сидоров в кабине, люди в кузове — всё сразу сложилось для Шмидта в одну неправильную картину.

И в этот момент я услышал то, чего опасался. Нарастающее тарахтение мотоцикла со стороны дороги. Шмидт обернулся на звук, потом повернулся ко мне, и в его лице что-то изменилось.

Нет, что-то не сходилось. Шмидт уже был у Фогеля и шёл от него сюда, а не наоборот. Значит, мотоцикл — не обещанная встреча. Патруль? Проверка? Или Фогель отправил следом ещё кого-то, не доверяя одному связному?

В следующую секунду рука Шмидта медленно поползла к ремню винтовки.

— Обер-фельдфебель… — начал он. — У вас… кровь на рукаве. Вы ранены? Может, мы…

Я даже ответить ничего не успел. Увидел, как глаза рядового застыли на кабине «Опеля», где сидел Сидоров. Потом он перевёл взгляд к кузову, где сидели мои. Он не знал точно, что происходит, но уже чувствовал неправильность всей картины. Значит, надо было снимать его сейчас — и тут же принимать тех, кто приближался по дороге.

Его рука легла на ремень винтовки, а звуки мотоцикла стали ещё ближе. До «гонца» может, секунд тридцать, может ещё меньше.

Я посмотрел на Шмидта. Потом — на дорогу, откуда приближался мотоцикл. Потом — снова на Шмидта. Чуть подтолкнул студента локтем — мол, отойди. Лёва попятился, и в этот момент я встретился глазами с Зыковым. А затем, с Архипом, который явно понимал, что дело дрянь.

Трижды моргнул.

Старик вскинул маузер к плечу, и, не целясь, выстрелил. Пуля попала меж глаз немцу. Он даже рот открыть не успел. Я рванул пистолет из кобуры и бросился в сторону дороги, где из-за поворота вылетел мотоцикл. БМВ Р-75, с коляской. Водитель и пулемётчик в коляске. Они были метров в пятидесяти, может, чуть ближе, и тормозили — видно, услышали выстрелы.

Сидоров газанул. «Опель» рванул с места, преграждая дорогу. Мотоциклист ударил по тормозам, машину занесло. Водитель попытался развернуться, но коляска уткнулась в канаву, и мотоцикл завалился на бок.

Я бежал, поднимая «парабеллум» обеими руками. Пулемётчик в коляске дёрнулся, пытаясь дотянуться до MG, но Зыков был быстрее. Очередь из кузова прошила мотоцикл вдоль. Пулемётчик обмяк, завалившись через борт коляски.

Водитель. Водитель был жив. Он выбрался из-под мотоцикла, на четвереньках, и полз в сторону леса. Я выстрелил дважды. Первая пуля ушла в землю, вторая попала ему в спину, между лопаток. Он ткнулся лицом в грязь и затих.

И тут наступила тишина…

Я стоял посреди дороги, с пистолетом в руке, понимая, что «всё пошло по одному всем известному месту».

— Стас! — крикнул Лёва со стороны «Опеля». — Стас, ты как⁈

— Живой, — прохрипел я, разворачиваясь и направляясь к рядовому.

Дошёл до фрица, присел, обыскал карманы. Нашёл документы, записную книжку, компас, флягу и листок, сложенный вчетверо. Развернул, увидел напечатанный немецкий текст — и ничего нового не узнал. Никакого упоминания «акции», о которой говорил Шмидт. Только названия трёх групп, одну из которых мы уже уничтожили, и короткое описание мест, где они должны были появиться.

— Зыков! — крикнул я, даже не поднимаясь. — Пулемёт с коляски, если живой, — в кузов! Патроны, документы, оружие — всё, что руками схватите. Две минуты!

— Понял! — отозвался старшина.

Две минуты растянулись в вечность. Зыков с Митяем выдрали из коляски пулемёт, Сидоров бросил в кузов коробку с лентой, винтовку Шмидта и подсумки мотоциклистов. Лёва, белый как мел, вытащил из кармана водителя бумаги и тут же отшатнулся от крови. Мотоцикл добивать не стали: после очереди он и так лежал в канаве, колесо вывернуло, бак пробило. Если немцы захотят его поднять — пусть теряют время.

Я выпрямился, выдохнул…

Времени у нас оставалось все меньше. Когда Шмидт не вернётся, Фогель начнёт шевелиться раньше собственного расписания, а мотоцикл мог уже быть первой проверкой. В одном нам повезло: связной шёл от Фогеля, а значит, направление на мельницу подтверждалось. В другом…

Я схватил Лёву за рукав и потащил к «Опелю».

— Все в машину! Быстро! Сидоров — за руль! Идём к мельнице.

— К мельнице? — Лёва не понял. — Но…

— Шмидт шёл оттуда. Значит, Фогель там или рядом. Если он первым поймёт, что связной пропал, он пойдёт сюда и дальше по следу колонны. Нам нужно встретить его раньше.

— Но как…

— В машине расскажу! Садись!