Как-то раз ближе к вечеру заперся Отрывкин в своем кабинете с Вороном.

О чем они там секретничали, никто не знал. А разговор на самом деле был простой. Пристал Отрывкин к Ворону: мол, откуда ты столько рассказов знаешь? Или сам пишешь втихаря?

А Ворон и говорит:

– Это всё рассказы из жизни. Много я прожил, многое повидал. Даже те, которые кажутся самыми сказочными, всё равно быль. Надо только увидеть или услышать.

– Очень уж они похожи на сказки, – сказал Отрывкин.

– Ну и что? Жизнь часто подкидывает совершенно невозможные случаи, – сказал Ворон.

– Это какие же? – упирался Олег.

– А тебе не приходило в голову, что всё, что с тобой происходит, относится к разряду сказочного или фантастического?

– Да я как-то, собственно… – замямлил Олег и поймал себя на мысли: Ворон прав. Отрывкин давно ничему не удивляется, всякие чудеса не производят на него должного впечатления. И вообще, он привык уже щелкать пальцами, что-то бормотать, чтобы произошло задуманное. – Я что, сошел с ума? – жалобно спросил он.

– Вот только не надо себя жалеть и наговаривать! – раздраженно сказал Ворон. – Тебе с самого начала приключений объяснили, что к чему и почему. Тогда ты всё воспринял адекватно и всему поверил. Сейчас-то что?

– Потому что я, не задумываясь, принял новую реальность. А если задуматься, выходит, я сумасшедший. – Олег совсем упал духом.

– Ты давай не истери! Всё с тобой нормально. И с реальностью нормально. И с моими рассказами более чем нормально, – сказал строго Ворон. – А ты просто оказался нужным человеком, чтобы вокруг тебя происходили нормальные ненормальности.

– И что мне теперь делать? – спросил Олег.

– То же самое, что и раньше: сохранять магическое равновесие.

– А вдруг я сейчас зажмурюсь, щелкну пальцами, да и будет всё, как раньше? – спросил Олег, уже разминая пальцы.

– Не надо!!! – почти завопил Ворон.

Но было поздно.

Олег щелкнул пальцами – и Ворона не стало.

Сидел Олег в своих любимых меховых тапочках в виде львиных морд в своем любимом кресле напротив панорамного окна. Лужайка, как всегда, заросла какой-то травой, никакого флигеля-лаборатории и в помине не было. В Доме было так тихо, что можно было услышать комара.

На все крики Отрывкина: «Вася! Лёва! Сова!» – никто не откликался.

Сначала Отрывкин испугался, потом подумал, что спит.

Потом его посетила здравая мысль: он раньше спал, ему всё приснилось.

Пробежав по Дому, который показался ему очень маленьким, не нашел даже крысят.

Вот из-за этого особенно расстроился. Маленькие пушистые сообразительные комочки очень его радовали.

И Дом молчал – ни скрипа, ни стука ставней.

Отрывкину стало совсем не по себе.

Схватив бутылку дедовой настойки и как следует хлебнув, не почувствовал ни удовольствия, ни облегчения. Выхлебал полбутылки (что зря время терять?). Взяв в обнимку тапки в виде львов (ну не носить же бывшего друга на ногах), Отрывкин поплелся в библиотеку. Разжег камин, улегся на диван в обнимку с тапками и включил радиоприемник. Тот хрипловатым голосом Ворона неторопливо начал:

– Окно, выходящее в сад, задребезжало от сильного удара…

«Это что за новости в три часа ночи», – успел подумать Отрывкин, вскакивая с кровати и шлепая босиком к окну.

За окном, вращая глазами на триста шестьдесят градусов, что уже само по себе выглядело… м-м-м, в общем, выглядело… сидела птица.

Волосы – нет, перья – торчали дыбом. А клюв норовил превратиться в штопор.

Птица недовольно трясла головой и, создавалось впечатление, что-то тихо бормотала себе под нос. Явно нецензурное. И очевидно, была подшофе.

Отрывкин был человеком не робкого десятка, поэтому с ходу вышиб остатки окна, чуть не снеся при этом птице голову, и грозно заорал:

– Ты, крыса ободранная, ты что здесь? Ты зачем, да и вообще?

Надо вам сказать, что Олег Отрывкин был личностью незаурядной. Он с ходу мог объяснить, почему солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Его интеллектуальные способности были настолько велики, что он периодически забывал слова, фонтанируя при этом эмоциями. Голова его была несколько склонена набок, как будто он всё время к чему-то прислушивался. Впрочем, возможно, так оно и было. Кто его знает. Высокий, сухощавый, лет ему скорее за, чем до, – он был похож на Безумного Шляпника из «Алисы в Стране чудес», если бы тому вручили корочку с тремя буквами МНС и белый халат в придачу. А еще он был уверен в своем предназначении. Друзья хоть и подсмеивались над его несколько чудаковатым видом, но уважали за доброту, а недруги – за целеустремленность.

Когда-то был рыжим.

На его очень грозный, но не вполне вразумительный вопль птица гордо и независимо, но пошатываясь, с карниза перешагнула на подоконник. С третьего раза ей это удалось. Зыркнув на ошеломленного такой наглостью Отрывкина, она недовольно сказала:

– Сам ты крыса ободранная. Совы не видел, что ли? И, прихрамывая, деловито направилась на кухню, недовольно бормоча: – Мышей нет, ничего полезно-мясного нет, выпить точно не предложит… Лети за ним, рискуй жизнью. А он даже закусить не даст!

Олег несколько опешил от такой наглости и заорал:

– Да ты!.. Да что?.. Вон из моего холодильника!

На что услышал:

– Молчать! Я по делу.

«Конечно, смести за один присест килограмм молочных сосисок – что может быть важнее», – с горечью подумал Отрывкин, благоразумно решив не связываться с птицей, которая явно не в себе. Ну какая нормальная птица в три часа ночи будет орать и ругаться на чистейшем русском, да еще используя ненормативную лексику? При этом благоухая коньяком.

Когда Сова наелась и отвалилась от холодильника, она, икнув, приказным тоном рявкнула:

– Портки надел, кроссы, свитер – и вперед!

– Куда? – подозревая самое худшее, спросил он. А сам подумал: «Прапор, что ли?»

– Туда. На кудыкину гору! – нехорошо поблескивая клювом, прощелкала Сова.

– Зачем? – еще больше изумился он.

– За надом! Ты что, совсем тупой? Волшебная я, волшебная! Я твой проводник.

– В мир иной? – почему-то ляпнул он первое, что пришло в голову.

– Совсем невменько, – расстроилась Сова. – В Школу тебя, перестарка, приглашают. Мага из тебя делать будут. Уважаемого человека!

Тут Олег окончательно понял, что всё вот это вот – результат съеденного на ночь бутера с осетринкой, что называется, второй свежести. От этого он окончательно пришел в расстройство и озлился (а что, нормальная реакция). Схватил валявшийся на стуле халат, накинул на Сову (ну не заяц же это был), зажав обе ее лапы в руке, раскручивая над головой и подвывая совсем уже что-то нечленораздельное о долбаных волшебниках, разбитом окне и вконец охамевших совах-алкоголиках, понесся к выходу.

Добежав до двери, вышиб ее ногой (что зря время терять?) и запулил брыкающийся сверток, орущий нецензурно и громко, в ночь, которая приближалась к рассвету.

Где-то на дереве, прокашлявшись, запел соловей.

…Отрывкин скатился с дивана, не выпуская тапки из рук, и уставился на бледное мерцающее пятно на полу посреди библиотеки.