Звали ее Лариса Самуиловна Крендич.

Девушка высокая, выше среднего, с толстой косой цвета воронова крыла, а вокруг круглого личика – короткие кудряшки, которые не влезли в косу и никак не хотели заплетаться. Лицо было живое, подвижное, – каждая эмоция на виду, и черные глазищи на пол-лица, затененные мохнатыми ресницами. Иногда в этих глазах вспыхивала смешинка, а полные губы лукаво улыбались. Но чаще в них отражалась вся мировая скорбь. И в такие моменты хотелось обнять за плечи, защитить от всего зла мира.

Конечно, все, кто ее знал, называли Ларочкой. Когда некому было помочь старикам, звали Ларочку. В магазин ли сбегать, за ребенком присмотреть – всё к ней. Была она медсестрой. Но все называли ее сестрой милосердия. Жила с родителями. Они души не чаяли в своей девочке. Нехорошие языки (они везде есть) говорили: «Ох уж эти еврейские семьи! Так со своими детьми носятся…»

Собиралась Ларочка поступать в медицинский, когда пришла беда. Пришел на ее землю враг лютый и безжалостный. Но сначала всё как-то думалось, что приспособятся.

И вдруг всем оповещения пришли: срочно вывозят в Германию. Целыми семьями. Со всем скарбом.

Делать нечего, засобиралась и Ларочкина семья.

– Ничего, – утешал отец всех, а больше всего себя самого, – и на чужбине люди живут.

Подогнали им подводы. Взять разрешили совсем немного («Там купите!») и повезли. Люди сидели, переговаривались, подшучивали, строили планы на будущую жизнь в другой стране. Пока вдруг кто-то не спросил:

– А почему через Бабий Яр? Там до станции крюк еще делать…

Но любопытного успокоили: мол, как надо, так и везут. «Мимо станции небось не проедут», – смеялся кто-то.

Ларочке стало тревожно, и она, как всегда это делала, прижалась к матери.

Стоял конец сентября 1941 года. Это была первая поездка в Бабий Яр.

Ларочке не исполнилось еще и семнадцати.

Никогда не исполнилось.

Вася расплакалась, погладила сироток, и они с Лёвой ушли.

Каждый, выходя из спальни Отрывкина, гладил крысят и вытирал глаза, Ворон в том числе.