Сидя на завалинке, она долго смотрела в сторону соседнего, рукой подать, лесочка. Приложив руку козырьком ко лбу, вглядывалась в сторону быстро падавшего за макушки деревьев солнца.

«Ванечка, родной… – Мысли текли, набегая друг на друга и откатывая, как волны на песок. – Дождусь ли, увижу ли тебя, мальчика моего милого…» Так думала о своем внуке Настасья Егоровна.

Женщина преклонного возраста, высокая, прямая, с лучистыми голубыми глазами. Ее светлые волосы, хорошо припорошенные сединой, оставались, как и в молодости, густыми. Стригла она их всегда одинаково: свободные пряди доходили до плеч. Если было надо – забирала в хвост или большой тяжелый узел. Но больше всего любила носить свободными. Косынку повяжет поинтереснее – и хорошо.

В деревне Настасья, или Настёна, как ласково называли ее люди, пользовалась авторитетом. За то, что не переносила лжи. К кому шли за советом – к ней, к Настёне. Знали: рассудит по правде. Отзывчивая, всегда бежала на помощь, случись беда.

Соседский мальчонка прошлым летом воды нахлебался в пруду (ногу свело), так она первая бросилась вытаскивать и откачивать. Пока мужики прибежали, мальчишка уже сидел и трясся от холода и пережитого ужаса.

Дети-то ее погибли в автомобильной катастрофе, почитай, уж лет пятнадцать как. А Ванечку, внука единственного, сама подняла-воспитала.

И вот теперь ушел ее Ванечка.

Напала на деревню хворь непонятная. Становились люди неподвижными. Лежали колодами. Не ели, не пили, смотрели перед собой, не видя ничего. Молча.

И не живы, и не мертвы.

Накануне того, как первый человек слег, проходил по деревне чужой. Непонятный: не молодой, не старый. Глазами всё бегал, как будто искал что. Про жизнь спрашивал. Ему приветливо отвечали, предлагали погостить остаться. Раздражало его это. Покрутился день по деревне да и ушел скорым шагом, что-то бормоча.

Так вот всё и началось.

И к врачам обращались, и к знахарям – не знают, как помочь.

Тут мимо деревни табор проходил. Побежали люди, о помощи просить стали. Отправили их к старой слепой цыганке: она-де самая сильная колдунья. И сказала им цыганка: «К западу от вашей деревни, за лугами и лесами, в старой дубраве бьет ключ с живой водой. Вот та вода и поможет».

А хворь эта от черной зависти приключилась. Нет ничего хуже черной зависти: что угодно может сделать с человеком.

«Сильно позавидовал вам недобрый человек – за дружную вашу жизнь, за отзывчивость и доброту», – сказала старая слепая цыганка.

Уехал табор. Опечалились люди: кому ж идти? Почитай, две трети деревни лежит бревнами. Хорошо, хоть живые.

Вот и получилось, что пришлось Ванечке идти.

Собрала она его в дорогу (люди помогли). И ушел он искать Живой ключ.

А Егоровна теперь сидит каждый день на завалинке и смотрит, как солнце валится в ближайший лесок. Где там ее Ванечка, внучок ненаглядный, опора на старость? Жив ли, нет ли…

Текли медленно мысли, замедляла свой бег кровь, затуманивался взгляд. Не замечала Настасья, что и к ней подобралась страшная болезнь.

А перед меркнущим уже взором плыло-расплывалось родное, такое жданное лицо. И крылом ласточки промелькнула мысль: «Ванечка…»

Сильные знакомые руки подхватили ее с завалинки, и любимый голос произнес:

– Бабуль, сейчас водицы изопьешь – полегчает.

– Да мне уже… – почти удалось сказать ей.

Давно замолчал Ворон, а все сидели и как бы прислушивались к тому, что когда-то где-то происходило.

Наконец Соловей встрепенулся, поблагодарил Ворона и сказал:

– Теперь и на боковую можно. Еще по капельке, и всё.

Все дружно согласились.

Только Вася почему-то отвернулась.

– Васенька, что ты? – занервничал Лёва. – Если неприятно, я не буду!

Вздохнула Васенька: ох уж эти мужчины…

– Да нельзя мне, – потупив необыкновенные глазищи, мурлыкнула она.

Тишина наступила такая, какой в Доме ни разу еще не было.