Первым делом я окликнул Рекса:

«Братишка! Ты где?»

«Тут!» — мгновенный ответ.

И правда здесь — вот он, рядом.

— Крылов! — увидел меня Денисов. — Беги-ка на дальний костер, ты всех быстрее. Скажи: команда разжигать.

— Есть! Фонарь дайте.

— Держи.

Ночь есть ночь — несмотря на все наше с Рексом искусство, двигаться во тьме сквозь лес малореально. То есть псу-то с его слухом и обонянием куда проще, а вот мне — почти кирдык.

Армейский фонарь Денисова мощный, светил отлично, а выдерживать азимут движения я научился уже автоматом. Рекс — тем более.

«Рекс, дальний костер. Туда. Знаешь?»

«Я уже понял, хозяин».

И мы понеслись.

На дальнем костре дежурил не самый вразумительный дед Федот, однако обязанности свои он исполнял четко.

— Стой, кто идет! — старческим, но твердым голосом встретил он нас.

— Свои, дедушка, — откликнулся я. — Егор Крылов.

— Так вижу, вижу. И пса твоего.

Молодец, старик. Службу тянет.

— Приказ командира: разводим костер. К нам подкрепление с небес.

— Слышу — жужжит вверху. Но не видать.

Это верно. Аэроплан невидимо гудел без опознавательных огней, и уже довольно долго. Видимо, барражировал в известном летчикам районе, ожидая сигналов с земли.

Рекс видит в ночи лучше нашего. Я не замедлил включить это:

«Рекс, глянь вверх. Что видишь?»

Пес тут же исполнил команду. Отрапортовал:

«Летает такая большая штука вроде птицы… Забыл, как вы ее называете?»

«Самолет».

«Точно, она самая. Кружит над нами».

«Очень хорошо».

— Быстрее, дед! — не очень деликатно поторопил я.

— Это мы мигом…

Сухая древесина готова, зажигательный состав по рецепту Михалыча тоже. Одной спички нам хватило, чтобы полыхнуло за милую душу.

«Сильно горит!» — Рекс отпрянул от пламени, взвившегося выше человеческого роста.

«Так и надо, — сказал я. Оглядевшись, заметил сквозь лес отблеск еще одного костра. Третьего было не видно. — Глянь-ка, брат вверх».

«Летает, — доложил Рекс. И вдруг воскликнул: — О! Мигает!»

Я тоже вскинул голову и увидал в небесной тьме торопливые вспышки морзянки. Радист Бабин наверняка сейчас перекладывает их на нормальный язык, но из без того ясно: вот-вот начнется десантирование.

И оно не замедлило.

«Прыгнул! — прямо-таки вскричал Рекс. — Оттуда прыгают люди… а над ними такие пузыри появляются».

«Отлично. Это парашюты».

«Это что?»

Пришлось объяснять коротко и ясно. Дошло. Но тревожило меня другое:

«Рекс, посмотри, куда они летят? К нам?»

«Да. Одного в сторону несет… Ого! Самолеты! Еще самолеты летят!»

У меня сжалось сердце. Это немцы. И тут я услышал грозный воющий звук нескольких моторов. А затем раздались треск и вспышки очередей.

Нехорошее предчувствие как сжало сердце, так и не отпустило. Костры пылали, и уж, конечно, немецкие пилоты их видят, и потом установят координаты. Но это пол-беды. Главная беда — в небе. Что может сделать не самый быстрый гражданский самолет с несколькими истребителями⁈ Силы совершенно не равны. Да, он может попытаться уйти от них маневром. Но…

Это самое «но» и случилось.

В небе вспыхнул огонь. Я сразу понял, что это горит двигатель нашего самолета.

— Ч-черт… — вырвалось у меня.

— Подбили, никак? — спросил дед Федот.

Я промолчал. Зубы сами стиснулись, преградив ход словам. Что тут было говорить?

Только нашему с Рексом общению преград не было.

«Плохо дело, хозяин?»

«Неважно, да. Будь наготове. Я скажу».

«Понял».

На одном моторе у транспортника не было никаких шансов уйти. Пламя в небе разрасталось, теперь в нем уже видны были контуры фюзеляжа и крыльев. Стрельба продолжалась. По сути, истребители противника расстреливали наш погибающий самолет как мишень.

Но все же летчики боролись до конца. Видно было, что они пытаются маневрировать в уже безнадежной ситуации. Пламя пожирало самолет, а «мессеры» продолжали стрельбу. И наконец, либо летчики оказались убиты, либо горящий самолет потерял летные качества — он огненным метеоритом устремился вниз, а через несколько секунд вдалеке вспыхнуло зарево и прогремел взрыв.

— Все, — вздохнул старик. — Сбили. Царствие небесное.

— Тушим костер, — распорядился я вслух. — Незачем немцам видеть. А мысленно:

«Рекс! Следи, куда парашюты опустятся».

«Есть, хозяин. Один сюда летит».

«Хорошо».

Мы с Федотом стали поспешно забрасывать костер землей и сырыми ветками, затаптывать уголья. Пес все это время вел наблюдение за воздухом и, наконец, доложил:

«Один здесь уже. Сейчас в лесу будет. Другой немного поодаль».

Я крикнул деду, чтобы он справлялся с костром, а мы с Рексом помчались к месту приземления. Вернее, Рекс меня повел, я бежал следом за ним, светя фонариком.

«Здесь,» — сообщил пес.

Но я уже и сам слышал возню над нами. Парашютист застрял в кронах. Здесь был лиственный участок леса.

— Товарищ! — крикнул я, размахивая фонарем. — Товарищ, как вы там?

— Нормально, — донеслось в ответ. — Нормально, только в ветвях этих запутался…

И невидимый десантник добавил пару нецензурных слов.

— Рекс, сидеть, — приказал я вслух, а сам, примерившись, подпрыгнул, уцепился за березовый сук, подтянулся на нем, как на турнике, и стал карабкаться вверх. Фонарь пришлось оставить на земле.

— Сейчас помогу, — пообещал я.

Парашютист повис так, что если расстегнуть или обрезать стропы, то он упал бы с высоты семь-восемь метров. А на нем был изрядный груз: автомат ППД, рюкзак, еще что-то техническое.

Я помог ему подтянуться ближе к стволу, где он утвердился на ветвях и смог освободиться от подвесной системы.

— Ну, спасибо, парень, — пропыхтел он. — Это вы ведь сигнальные костры разводили?

— Да. Высадка у вас правильная.

— Правильная-то правильная…

Он не договорил, но и так ясно: немцы обнаружили, самолет погиб.

— Нас сильно разбросало, ты не видел? — спросил он. И пояснил: — Я первым прыгал. Командир группы, обязан быть первым. Поэтому других не видел.

Мы к этому времени почти спустились.

— Рекс, свой, — предупредил я.

— У тебя тут собака, что ли? — живо спросил командир.

— Ага. Служебная. Отличный пес. Как человек, все понимает!

«Хозяин, я пока еще не все понимаю,» — откликнулся честный Рекс.

«Ничего, нагоним,» — отослал я ему, а десантнику ответил:

— Насколько я наблюдал, разброс у ваших умеренный. А поиск у нас организован четко. Если приземлятся благополучно, то никто не должен потеряться.

Незнакомец внимательно посмотрел на меня, насколько это возможно в темноте.

— Ты, я вижу, парень с головой. Ну, давай знакомиться.

— Крылов Егор, боец партизанского отряда «Ястреб». Служебная собака Рекс.

— За двоих, значит, ответил, — я почувствовал, как он улыбнулся. — Ладно. Пашков Алексей Васильевич. Старший лейтенант НКВД. Командир десантной группы. Будем знакомы! У вас кто командир отряда?

— Сейчас отведу к нему, — дипломатично ответил я. — А остальных ваших наши разыщут, не беспокойтесь.

— Тоже верно, — усмехнулся он. — Как можно меньше слов — одно из правил чекиста… Ну, идем.

И мы отправились в лагерь. По пути прихватили деда Федота, который уже героически поборол огонь. Рекс уверенно вел нас, я подсвечивал фонарем, экономя батарейку.

Пашков сразу расположился ко мне и Рексу:

— Тебя как — извини, запамятовал?.. Егор, да! Можно ведь на «ты»?

— Конечно, товарищ старший лейтенант.

— Да. Ты знаешь, я ведь занимался служебными собаками. Специально. В погранвойсках. Дрессировка и так далее… С тех пор к ним неравнодушен. Удивительные животные! Мне кажется, они нас лучше понимают, чем мы сами.

«Хозяин, он хорошо говорит,» — похвалил гостя Рекс и невольно вильнул хвостом.

«Слышу. Согласен. Думаю, нам с ним повезло».

Глядя в ближайшее будущее, я уже прогнозировал, что Пашков станет нашим новым командиром. Наверняка он прибыл с особыми полномочиями от руководства. Старлей НКВД — не шутки, это по армейским меркам майор. У них там, в ведомстве Лаврентия Павловича, особые звания. Собственно, он ни за чем другим и не может быть прислан, кроме как возглавить отряд. Ввести его в структуру советских спецслужб. Что есть правильно.

В этом ключе и произошла его встреча с Денисовым. Я безошибочно заметил: прибывший держался дружелюбно, но так, чтобы не возникло сомнений в его властных функциях:

— Рад познакомиться, Николай Семенович. Наслышан о вас ТАМ…

«ТАМ» он сильно выделил интонацией.

— … и первым делом надо собрать всех моих. Кому-то, возможно, потребуется медицинская помощь. У нас в составе один доктор есть, медикаменты есть. Специалист он квалифицированный, я успел убедиться.

— Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант, — заверил Денисов. — Все сделаем. Железно. А вы с дороги… так сказать, зайдите, чайку попейте.

— Благодарю, — вежливо возразил Пашков. — Попозже. Надо все уточнить: кто есть, кого нет, и так далее.

Уточнять пришлось два часа с лишком: посадочный разброс изрядный. Соответственно, и чаепитие отложилось надолго. Ближе к рассвету составилась общая картина.

Всего десантников НКВД было четырнадцать человек (не считая летчиков, разумеется). Налицо оказались девять. Пятеро либо разбились вместе с самолетом, либо неудачно приземлились, и теперь судьба их неизвестна.

По количеству парашютных куполов в небе мнения разделились. Вернее, не составилось точного: кто смотрел, тот уверял, что видел около десяти куполов, а точнее разве разглядишь… Что верно — с земли в ночном небе рассмотреть объекты сложно. Поэтому наземным свидетельствам цена невелика.

Показания десантников вернее, но и те субъективны. Врач — его звали Евгений Викторович Тарасов — горячо утверждал:

— Я последним прыгал! За мной уже никого не было. Уже мессеры лупили по нам, я трассы видел, самого чуть не зацепило. А потом, кажется, парашют прострелили. Хотя категорически утверждать не берусь. По крайней мере, приземлился благополучно. А потом…

— Погоди, Евгений Викторович, — перебил Пашков. — Ты считаешь, что после тебя никто уже не прыгнул?

— Скорее всего, нет, — чуть отступил медик. — Во всяком случае я не представляю, чтобы кто-то в данной ситуации…

Он пожал плечами.

— Ну, это еще не факт, — сумрачно заметил старший группы. — Ладно! Давайте подбивать итоги.

Итоги таковы.

Девять приземлившихся. Восемь благополучно, один вывихнул ногу. Временно выбыл из строя, хотя Тарасов уверял, что через месяц плясать будет. Вывих он уже вправил, со страшным воплем и матом пациента, что понятно. Боль от рывка такая, что искры из глаз в буквальном смысле.

— Терпи, казак, — утешал эскулап, — атаманом станешь.

Тот остаточно матерился.

Это был рядовой член отряда, диверсант, обученный действиям в тылу врага. Таковых еще пять. Впрочем, все владели азами немецкого языка, навыками минно-взрывного дела, оказания первой помощи, радиодела, вождения автомобиля, верховой езды. В меру. Зато ходьба по ненаселенке, ориентирование на местности, плавание, стрельба, холодное оружие, рукопашка, маскировка — в этом они, естественно, были отличниками.

Два узких специалиста: медик и радист. В боевом отношении они были послабее прочих, хотя «физику» им подтянули в спецшколе — тоже палец в рот не клади. И сам Пашков. Он, понятное дело, ас, волкодав в диверсионно-разведывательной работе. И одновременно мозговой центр. Я успел заметить, что его авторитет безоговорочно признают все члены группы.

Что касается пятерых пропавших без вести. Среди них были три бойца широкого профиля и два «технических сотрудника»: взрывник и переводчик. Знающий немецкий язык на уровне родного. Говорящий без акцента. Вернее, с берлинским. Немецкого языка без акцента не бывает. Там всяк трындит по-своему: баварцы, рейнландцы, саксонцы… Не говоря уж про австрийцев. Вот наш переводчик в идеале владел «уличным берлинским» — языком столичной шпаны, простонародья. Носителей такого диалекта в вермахте пруд пруди.

— Да, потеря… — задумчиво говорил Пашков, имея в виду, конечно, не только лингвиста, но и прочих. — Хотя без потерь войны не бывает.

Помимо самих себя, личный состав десанта нес с собой много всякого оборудования и снаряжения. Оружие, боеприпасы, продукты, взрывчатка, электрооборудование для подрыва, рация с запчастями, медикаменты… и так далее — по выражению Пашкова. Все это было по возможности равномерно распределено между членами группы. Кое-что сгинуло, но большая часть все же оказалась в нашем распоряжении.

Пашкову не терпелось смонтировать и опробовать радиостанцию, но он видел, что его люди от усталости и стресса валятся с ног, поэтому объявил отбой. Да и для нас ночь была фактически бессонной, поэтому отряд получил негласный отдых.

Вторую половину следующего дня наш высший комсостав совещался. Пашков, Денисов, Самсонов, Масленкин засели в командирской землянке и обсуждали невидимые миру планы. Закончили к вечеру. Пока ничего не говорили. Как обычно, отряд выстроился на вечернюю поверку, причем в строй стали и «москвичи», как быстро окрестили небесных гостей наши старожилы. Что, в сущности, верно. Все они прошли подготовку в разведшколе в Балашихе, под Москвой. Наши, надо сказать, поначалу отнеслись к «москвичам» ревниво. Однако очень быстро оттаяли. Видимо, в спецшколе парней учили не только стрелять, метать ножи, не дышать под водой и тому подобное. Учили и психологии. Обаянию, харизме — располагать к себе, входить в доверие. Особенно владел этим инструментарием доктор Тарасов. Он объявил, что готов к приему пациентов: если кого что беспокоит, или просто надо провериться, пройти профилактику — милости прошу. С Зоей он моментально нашел общий язык, похвалил ее за медицинскую смекалку, в частности, за отвар из шишек. И вдвоем они развернули санчасть.

Чуть помедлив, народ потянулся к медикам.

Тарасов не только психологом был хорошим. Он и по своей прямой специальности оказался докой. Словом, завоевал авторитет не то, что быстро, а стремительно. За сутки с небольшим.

Итак, вечерняя поверка. В строю стояли все. Выяснилось, что происшествий нет, потерь нет, отсутствующих, кроме тех, кто в нарядах, нет. И Денисов сказал то, чего в общем-то все ожидали:

— Товарищи! Хочу сказать следующее. С этого дня мы не просто партизанский отряд. Мы становимся регулярной частью наших Вооруженных сил. Подчиняемся напрямую московскому руководству. Его приказом командиром отряда назначается старший лейтенант НКВД Пашков. Теперь мы все подчиняемся ему.

Я отметил, что Николай Семенович выражался округло. «Вооруженные силы, московское руководство…» Видимо там, наверху, еще до конца не определились, к какому ведомству мы будем принадлежать. Наркомат обороны или внутренних дел. Для нас, рядовых партизан, это, в общем-то, без разницы. Наша задача воевать.

И мы, конечно, будем воевать. На самом деле, не имеет значения, под какой эгидой бить врага.

Но я привык анализировать. Вникать в темы глубже. И я сделал зарубку в памяти.

Пашков выступил перед отрядом коротко и корректно. Сказал, что мы теперь устанавливаем радиосвязь с Центром, будем получать указания, а также снаряжение. Дополнил, что Денисов остается комиссаром отряда, вся политработа на нем. А старший лейтенант Самсонов становится заместителем командира по боевой подготовке.

И верно, с этого дня интенсивность боевой подготовки резко выросла. Парни из разведшколы взялись натаскивать наших ребят. Основы маскировки, бесшумного движения, работы холодным оружием, работы в группе… Этим заставляли заниматься и нас, взрывников, и радистов — при том, что основных задач с нас никто не снимал. Мы старались, тренировались, хотя Воронов втихомолку ворчал:

— Мы, допустим, мины должны грамотно устанавливать, а не с ружьями по лесу бегать…

Минюк, человек военный, справедливо возражал:

— Чудак ты, Михалыч. На войне все надо уметь делать.

Тут вроде бы и крыть нечем, но Михалыч все равно бубнил.

Рекс тоже не очень любил эти тренировки, поскольку я заставлял его в это время оставаться в лагере. Не хотел, чтобы о нашем душевном родстве кто-нибудь догадался. Объяснить это не объяснишь, а сочинять отговорки не хотелось.

А между тем это родство крепло и развивалось. Я начал замечать совсем странное: Рекс переставал быть обычным псом. Он развивался, эволюционировал. Называя вещи своими именами, он становился почти человеком. Причем он этого не осознавал, для него это было в порядке вещей. Но осознавал я — и пока не находил ответа на вопрос: почему с нами это случилось⁈ С человеком и собакой. Почему мы превращались в единый боевой комплекс? А точнее — не почему, а зачем.

Но я твердо знал, что ответ должен быть. И я его найду.

Осень постепенно превращалась в предзимье. Мы занялись в том числе подготовкой к зиме. Подразделения расширяли землянки, делали новые, устанавливали там примитивные печки из глины. Заготавливали дрова. Все понимали, что пережить зиму будет непросто. Готовились всерьез.

И вот внезапно к нам, взрывникам, в землянку зашел Пашков. Мы, конечно, вскочили, как полагается по субординации.

— Садитесь, — сказал он. — Есть разговор.