— Слушаю, — я внутренне подобрался, сознавая, что судьба моя сейчас делает очередной пируэт.

Денисов подумал — и передал инициативу Самсонову:

— Павел Сергеич, ты человек военный, лучше изложишь. Объясни Крылову все по порядку.

И старлей постарался изложить тему в военном порядке.

Наша радиогруппа — Бабин плюс еще двое бойцов, выполнявших функции грубой рабочей силы: таскавших оборудование и крутивших «солдат-мотор», то есть ручной электрогенератор — бродили по окрестностям и пытались выйти на связь с «Большой землей». Естественно, так, чтобы их не успели запеленговать. Если бы немцы засекли две-три точки выхода в эфир, они бы, без сомнений, определили примерные координаты отряда «За Родину!» Поэтому, помаячив в эфире какое-то время, наши радисты сворачивались и меняли дислокацию.

До поры-до времени эти попытки результата не приносили. Все-же передатчик слабенький. До линии фронта он, может, и дотягивал, и даже перетягивал, но в прифронтовой полосе у РККА с радиофикацией дела обстояли не очень. Выйти на контакт не удавалось.

Но вдруг…

Тут Самсонов чуть призадумался, соображая, как лучше сказать.

— Не стану говорить подробности, это не важно. А по существу…

По существу — Бабин вдруг уловил отклик на свой посыл в эфир. Сперва подумал: не почудилось ли. Но нет, какой-то передатчик упорно отвечал.

— Опять же, не буду о деталях, — сказал старший лейтенант. — Это оказались наши подпольщики в Пскове. Вышли на связь. И теперь нужно эту связь укреплять.

Я понял, какое задание мне предстоит. Оставалось только ждать, что дальше скажет начальство.

А сказало оно примерно то, чего я и ожидал.

Оба радиста, наш и псковский, конечно, спешили. Не задерживались подолгу в эфире. Тем не менее успели договориться о контакте.

— Теперь тебе слово, Николай Семенович, — сказал Самсонов.

— Пошлем связных, — сообщил Денисов, — и они, и мы. Ты вообще город хорошо знаешь? Псков-то.

— Не очень. Но разберусь, тут вопросов нет.

— Хорошо, — с облегчением молвил командир.

Во время радиосеансов успели договориться так: связной подпольщиков будет ждать партизана на городском рынке возле будки сапожника…

— Сапожник — тоже наш человек? — перебил я.

— Не знаю, — Денисов нахмурился. — Об этом речи не было. Но и не в сапожнике дело. Он только ориентир.

Я кивнул: ясно. И мысль моя заработала вовсю.

Будка сапожника, значит. Ладно. Найду. Не промахнусь.

Николай Семенович продолжил: наш связной примерно в шестнадцать ноль-ноль должен быть у сапожной будки, перекусывая хлебной горбушкой. Совершенно естественная картина: ходи-ходил человек по рынку, утомился, решил перехватить на зуб…

— Нормально, — усмехнулся я. — Вопрос только в том, где горбушку взять?

— Лукерья испечет, — сказал Денисов. — Постарается ради такого дела.

Итак, партизанский связной стоит, жует горбушку. Сигнализирует посланнику подпольщиков. Тот видит сигнал, подходит и говорит пароль: «вы из деревни Тимошкино? Знакомое лицо». Отзыв: «нет, вы меня с кем-то спутали. Но я живу рядом, в деревне Шарово». А дальше по ситуации.

— Запомнишь? — спросил командир.

— Легко. Значит, решили поручить это мне?

— Да, — особенно подчеркнул Денисов. — Посоветовались и решили, что твоя кандидатура лучше всего подойдет для решения задачи.

— Спасибо за доверие, — серьезно сказал я. — Постараюсь оправдать. Но все-таки интересно: почему я?

Начальники переглянулись. Ответил Николай Семенович:

— Долго думали. Перебирали так и эдак. Остановились на тебе. Почему? Да по тому случаю с Синяковым. Ловко ты его расколол! Умеешь думать… Как это лучше сказать, Павел Сергеич?

— Да почти так, как ты и сказал, — старший лейтенант пожал плечами. — Уметь думать в сложной обстановке. Уметь принимать решения быстро и верно.

Спасибо за высокую оценку, товарищи руководители — подумал я. Правда, вы не знаете, что одна голова хорошо, а две лучше. Даже, если одна у человека, другая — у собаки. Это наш с Рексом дуэт способен принимать решения хорошо и быстро, поскольку мы дополняем друг друга.

Только на этот рез придется мне идти в Псков, конечно, одному.

Общая легенда понятна: я деревенский парень, прибывший на базар областного города что-то купить, что-то продать. При мне мешок-«сидор» с кое-каким деревенским барахлом. Денег и документов, естественно, нет.

— Немцы сейчас проводят учет населения, — хмуро сказал Денисов. — Свои документы выдают, ставят на учет. Мы пока ихние документы раздобыть не можем.

— Работаем над этим, — встрял Самсонов.

— Работаем, — подтвердил Николай Семенович. — Но пока нету.

Иными словами, мне придется идти в Псков на свой страх и риск. И эти риск со страхом весьма высокого уровня. Но я готов.

Ведь оказался я здесь не просто так. А с некоей сверхзадачей. Пока не знаю ее. Но иду к ней. И сейчас передо мной часть похода к цели. Трудная задача. И надо решить. Без вопросов.

И мне предстояла еще одна непростая задача: объяснить Рексу, что взять его с собой я не смогу. Конечно, он немедля взвыл, узнав об этом:

«Как так, хозяин? Как же ты без меня⁈»

«С трудом, — отшутился я. — Но ты пойми: вдвоем нас сразу же заметят. То есть, попросту мы будем бросаться в глаза любому. А уж немцам в первую очередь. Человек с собакой — сейчас такая редкость, все равно, что человек с медведем. Ну, почти».

Рекс все это сознавал. Но отпускать меня одного в опасное странствие ему не хотелось.

«Хозяин, — скулил он, — ну я хоть провожу тебя до лесной опушки…»

Договорились.

Еще сутки мы с Денисовым и Самсоновым поработали над легендой. Нашли они мне чудовищного вида и цвета старый сюртук, что ли — не знаю, как правильно назвать сие одеяние.

— На нищего похож… — ворчал старлей, критически глядя не меня.

— Ничего, ничего, — убеждал командир. — В самый раз. Сейчас все так ходят. Нарочно прибедняются. Если кто чуть получше одет — сразу подозрение вызывает. Нормально. Годится.

Кепка, штаны, сапоги сгодились мои собственные. За время партизанской жизни они приобрели примерно такой же нищебродский вид. Мешок типа «сидор» — но не армейский, а гражданский. Хлеб, кусок сала, пара картофелин. Бутылка с водой. Между прочим, все это раздобыто с немалым трудом. Хлеб Лукерья Тихоновна испекла — не жареная лепешка, а настоящая небольшая буханка, правда, испеченная из того, что оказалось под рукой. Но пойдет и она.

Нож, спички — тоже самый ходовой набор странника той поры. Единственный столовый прибор и единственный источник огня и света. В целом залегендирован. А всех частностей не предусмотришь.

Обсудили маршрут. Сто двадцать километров — не шутка для пешего странника. Да еще надо стараться не привлекать внимания. По карте наметили ориентиры. Решили, что идти придется обочинами, таясь. Но по возможности надо попроситься попутчиком на какую-нибудь подводу. Про машину и речи нет — такая роскошь будет недоступна.

Словом — я выходил в открытый космос. Неизведанный, опасный и непредсказуемый. И чувствовал азарт. Чем сложнее задача, тем сильней мне хочется ее решить. Сникать, ломаться, отступать — не в моих правилах. Вперед!

И на рассвете, ежась от холода, я вышел путь, экипированный под деревенского паренька. Провожал меня Михалыч, который в отсутствие Игната Кузьмича остался лучшим нашим лесовиком. При том, что Кузьмичу, конечно, уступал.

Ну и Рекс. Как договаривались. В условиях расставания пес ментально превратился в малолетнего ребенка. Я, признаться, этого не ожидал.

«Хозяин… — все причитал он, — ты поскорее возвращайся. Ладно?..»

«Обязательно, — я старался говорить как можно искреннее и бодрее, соображая, что ирония, насмешка — это не то, что зайдет в собачью голову. — Ты, главное, не грусти. Нам грустить нельзя!»

«Понимаю. Но все равно грустно».

Черт его знает как, но Михалыч словно заглянул в Рексову душу.

— А пес-то твой… — глубокомысленно промолвил он, косясь на него, — как будто разлуку чует. Прямо как человек, паразит!

«Он что, ругается?» — огорчился Рекс.

«Да нет, просто шутит так».

Но Рекса это не развеселило.

Так мы добрались до опушки.

— Ну все, отсюда сам, — сказал Михалыч. — Смотри: идешь вдоль леса километров десять. Может, чуть поменьше. Там увидишь шоссе. Это и есть дорога на Псков. Тебе направо. И пошел, допустим. Но иди опять же лесом. По шоссе вряд ли кто, кроме немчуры ездиет. Лучше не мелькать. А ближе к Пскову, это да — там уже пойдет погуще. Постарайся поймать попутную подводу. Ну это уж, допустим, как повезет.

— Понял. Ладно, долгие проводы ни к чему. Спасибо, Василий Михалыч. Рекс, на месте!

«Хозяин…» — не справился с собой пес и тихонечко заскулил.

— Тихо, я сказал! На месте.

— Понимает, паразит, — сказал Михалыч с уважением. — А что, он и на базу сам дорогу найдет?

— Лучше нас с тобой. Ну, до встречи!

И пошел.

Сто с лишним километров для пешехода — не шутки, кто бы спорил. Да еще, по сути, по пересеченной местности — все же пробираться приходилось лесом, хоть и вдоль дороги. И я с неприятным чувством слышал постоянный гул машин, трескучий рокот мотоциклов, конский топот обозов: прифронтовой тыл вермахта работал с полной нагрузкой. Даже мне, знающему, чем закончилась война, было не по себе слышать и понимать мощь этой военной машины. Но уж таков мой характер: чем труднее, тем задорнее. Хлебом не корми, а дай совершить невозможное. Поэтому явно ощутимое военное могущество противника меня только разжигало. Ничего! Вломим вам по самые гланды. На Россию рыпнулись? Ну, теперь пеняйте на себя. Нас тьмы, и тьмы, и тьмы, попробуйте сразитесь с нами… Вот один из нас — я, Егор Крылов. Иду побеждать вас, захватчиков. И свое дело сделаю! На всю жизнь запомните, и детям, и внукам навсегда закажете с Россией воевать.

Усталость и голод тоже, однако, свое дело делали, но я лишь позволял себе пригубить из бутылки на ходу. И только когда заметно обозначился закат, а натруженные ноги отказывались служить, решил сделать привал. Собственно, уже остановиться на ночевку.

Партизанская жизнь приучила меня видеть комфорт в самых спартанских условиях. Без труда я выбрал укромное и даже уютное место для ночлега, перекусил. Ломоть сала мне выделили приличный — я не мог не оценить этого, зная строжайшую экономию в отряде. Корявый каравай, напротив, небольшой, и отъедал я от него очень умеренно, памятуя о предстоящей роли горбушки. В итоге нельзя сказать, чтобы утолил голод, но червячка заморил.

И уже в густых сумерках, засыпая, дыша смолистым елово-сосновым запахом, все слышал со стороны шоссе вой моторов и громыхание шасси. А однажды услыхал дальний ноющий гул — группа самолетов прошла, как я понял, с юго-запада на северо-восток. К линии фронта. А дальше — не слышал. Уснул.

Спал крепко, но чутко. Рекса рядом не было, приходилось рассчитывать на себя. Впрочем, ничего тревожного не было, если не считать крепкого уже ночного холода. И я мысленно возблагодарил Денисова за «сюртук» — без него бы пропал. А он, плотный и толстый, стал самой подходящей постелью. А что на земле побывал, обвалялся в хвойных иголочках — так это только плюс в легенду.

Скудно позавтракал, пустился в дорогу. С подъемом Солнца к зениту постепенно теплело. И по ходу стал замечать, что вместе с транспортом вермахта начал появляться и частный — гужевой, разумеется.

Я решил им воспользоваться.

Понаблюдав, подождал, когда появится телега. Появилась. Полная сена, запряженная неказистой лошадкой. На передке с вожжами в руках — мужичок смирного вида, одетый примерно как я.

Выйдя на обочину, я махнул рукой:

— Дядя, подбрось до Пскова! Ты ведь туда?

— Туда, парень. Куда ж еще. Теперя все дороги туда… А ты-то сам откудова?

— Пожеревицкий район, — ответил я округло. — Издалека. Подкинь, а? Но заплатить смогу только разговором, сразу говорю. Могу сказку рассказать.

— Э, милый, тут опричь нас такая сказка, что хошь плачь, хошь вой, хошь песни пой… Так и быть, садись, прокачу на дармовщинку.

— Вот спасибо, дядя! Тогда я у тебя малость вздремну тут на сене, раз такое дело.

— Давай, не жалко…

И я быстро уснул, невзирая на тряскую дорогу. Разбудил меня возница уже на городской окраине:

— Эй, пассажир, приехали. Тебе куда?

— На базарную площадь.

— Знаешь, как идти?

— Не очень. Был когда-то, да теперь поди вспомни…

— Ну, гляди…

И растолковал вполне дельно.

— Спасибо, папаша, — с чувством поблагодарил я. — Здоровья тебе.

— И тебе не хворать, — отозвался он. Взялся за вожжи, но вдруг сказал: — Постой-ка!

— Да?

Он помолчал, как бы собираясь с мыслями.

В этот момент мимо нас проревел огромный пятитонный «Бюссинг», обдал бензиновым угаром. Когда рык грузовика стал потише, возчик спросил:

— Ты это… Как там у вас в районе насчет партизан? Слышно чего?

И посмотрел на меня особо сложным взглядом.

Я ответил таким же и едва заметно усмехнулся уголком рта — ровно настолько, чтобы умный угадал намек:

— Говорят, есть. Должны насыпать немчуре под хвост. Поживем — увидим.

Он смотрел на меня все так же: умный на умного. Разомкнул уста:

— Значит, вот так…

— Так и есть. Ну, бывай, отец.

— Счастливо, сынок.

И я пошел.

Ориентиры мне земляк дал надежные. Я шел, все узнавал и приближался к базару. Это было нормально. Но угнетало то, что видел вокруг.

Все разбитое, убогое, нищенское. Как будто не двадцатый век, а… черт его знает, какой. Обшарпанные стены, выбитые окна, раскрошенные в хлам мостовые. Лужи, грязь. Впрочем, довольно оживленно. Но люди как тени — безмолвные, почти бесплотные, норовят прошмыгнуть по улице быстрее, незаметнее. И все в тряпье не лучше моего. Я совершенно не выделялся на этом фоне.

Это про наших. Немцы выглядели сыто, нагло — хозяева, чтоб им пусто было. И военные в обмундировании «фельдграу», и полевая жандармерия в сером, с огромными полулунными бляхами на груди. Встречались и штатские. Один, точнее. У входа в административное здание — над крыльцом развевался отвратный флаг со свастикой — стояли два лощеных офицера. Уж явно не окопная пехота, а какие-то штабные «паркетники». И третьим штатский в шикарном сером костюме. Естественно, сорочка-галстук-шляпа и все такое. На морде презрительное превосходство ко всему окружающему.

Я ощутил, как меня заколбасило от ненависти. Протянуло холодком по спине.

Вот гад. Подожди, еще отхватишь пулю в наглую харю!.. Прошел мимо, чувствуя мелкую дрожь.

Ладно, будет и на нашей улице праздник. А пока так — деревенский оборванец топает, никем не замечаемый. Разведчик и должен быть таким, чтобы глаз ни за что не зацепился.

Так дошел до базарной площади. Время, по моим ощущениям, было где-то в районе пятнадцати ноль-ноль. Уточнил у хозяев скобяной лавки, выглядевшей на жалком фоне прямо оазисом бизнеса. Мужик за прилавком сперва было замялся, потом все же нехотя вытащил часы на цепочке, процедил:

— Без четверти три…

Почти не ошибся.

Будку сапожника я обнаружил быстро. Сильно хотелось есть, но следовало беречь горбушку. И я кое-как убил час с лишним. Ходил по базару, поглядывал, приценивался, даже спрашивал. Старался не «отсвечивать» — и с удовольствием чувствовал, что постигаю науку быть незаметным в толпе. Как сделать так, чтобы увидевшие тебя через минуту о том и не вспомнили… Своего рода актерское мастерство.

Наконец время миновало. Я присел на какой-то удачно подвернувшийся ящик, вынул горбушку, стал жевать. Следил зорко.

Что-то никто не подходил. Я откусил еще, подумал, что этак и от хлеба может ничего не остаться, полез в карман за ножом…

— Здравствуйте! — раздался над левым ухом звонкий девичий голос. — А вы, случаем, не из деревни Шарово? Такое знакомое лицо!

Немного видоизмененный, но несомненный пароль.

Я поднял взгляд, увидел миловидную улыбчивую девушку, одетую бедно, но чистенько. «По-городскому», в отличие от меня. В приличном, только старомодном пальто.

— Здравствуйте, — ответил неспешно. — Нет, вы меня с кем-то спутали, наверное. Я из деревни Тимошкино.

Она белозубо улыбнулась:

— Не спутала. Я к вам и шла.

Я встал, улыбнулся:

— Тогда будем знакомы. Егор.

— Зоя. Очень приятно.

Девушка была рада встрече, я тоже. И конечно, я сразу заметил, какая она хорошенькая, хоть она и маскировалась. Быть симпатичной молодой девушкой в условиях оккупации попросту опасно.

Говорили мы вполголоса — так, чтобы никто нас не мог слышать, в том числе сапожник.

— Ну что, идем? — спросил я.

— Пошли.

— Далеко.

— Нет, не очень, но надо сделать крюк. Подойти с другой стороны, убедиться, что все в порядке.

— Тоже верно.

Говоря так, мы уже шли. От базарной площади прошлись по улице с разбитым булыжным покрытием, свернули в подворотню.

— Сейчас пройдем на соседнюю улицу, а оттуда есть ход внутри квартала. Там наблюдательный пункт.

Несмотря на всю эту конспиративную предусмотрительность, меня не отпускало некое тревожное предчувствие. Я уже научился верить своему чутью, и теперь готовился к неприятностям.

Однако такого я не ожидал.

Зоя завела меня в полуразрушенный дом.

— Сейчас поднимемся… — начала было она, и оборвалась.

Мы отчетливо услыхали шум моторов, злые выкрики на немецком, топот.

Девушка заметно побледнела:

— Что это?

— Боюсь, что ничего хорошего. С вашего наблюдательного пункта видно?

— Идем! — вскрикнула она и бросилась на второй этаж.

Грохнул выстрел. Еще один.

Дом был разбит при взятии города. От второго этажа остались стены и оконные проемы. Таясь, мы подобрались к одному из них, осторожно выглянули.

На улице стояли два грузовика. Соседнее здание оцепили солдаты.

— Ваша конспиративная квартира? — шепотом спросил я.

— Да, — так же едва слышно ответила она. — Это провал…

Досада и ярость скрутили мне душу. Неужели так и придется убежать тайно, ничего не сделав⁈

— У тебя оружие есть? — вырвалось у меня.

Секунду назад я и не подозревал, что спрошу это.

И так же неожиданно она ответила:

— Есть. Граната. Лимонка.

И вынула откуда-то из недр пальто гранату Ф-1.

— Давай, — я так и выхватил ее из девичьей руки. Спросил:

— Можем быстро отступить?

— Да. Развалинами скроемся, никто не найдет.

— Отлично. Приготовься.

Я выдернул чеку, примерился — и швырнул гранату точно в немецкое оцепление.

— Бежим!

И мы бросились вниз.