ГЛАВА

Д

34

уна лежала в постели, Луна стояла высоко в небе и освещала великолепного мужчину рядом с ней, его великолепное тело было полностью выставлено напоказ, когда он мирно спал на животе, повернув к ней лицо, в то время как массивная рука была перекинута через ее живот, удерживая ее в клетке и не давая ей ускользнуть незамеченной.

Она усмехнулась про себя, вспомнив, как в последний раз точно так же просыпалась посреди ночи — и в итоге охотилась в лесу на демонов.

Кто-то усвоил свой урок.

Ее пальцы зависли над лицом Катала, скользя по воздуху, словно обводя точеные линии, стараясь не разбудить его. У них оставалось, возможно, больше, чем несколько часов, прежде чем им придется разойтись: ему возглавить тиросские армии в оборонительной атаке на Апофиса, а ей собрать свои войска и ждать сигнала, прежде чем начать собственную внезапную атаку.

Было решено, что выдающаяся честь выпадет именно ее легиону, главным образом потому, что большая часть птичьего подразделения Бессмертных Армий Аарона также находилась под ее командованием, и именно она возглавит засаду с воздуха, в то время как остальная часть ее легиона последует за ней верхом.

Осталось всего несколько часов до того, как начнется последний отсчет ее жизни.

Она опустила ладонь, нежно положив ее на щеку Катала, жесткие волоски его бороды защекотали ее кожу, и грустная улыбка растянула ее губы.

Дуна пыталась найти другой способ победить Апофиса, не жертвуя при этом собой, чтобы дать им больше времени, провела бесчисленные бессонные ночи с тех пор, как открыла смысл пророчества и свою роль в нем, просто чтобы найти другое решение, такое же эффективное, и каждый раз у нее ничего не получалось.

Было бы намного проще, если бы Апофис мог умереть или быть уничтожен, как другие божества, и в этом случае Нкоси и Катал могли бы объединить усилия и позаботиться о нем, не привлекая никого другого. Но затем воцарилась новая реальность, в которой, даже если бы это было возможно, Катал все равно был бы беспомощен что-либо сделать, поскольку его силы были заперты. И единственный способ освободить их — это ее смерть.

Я должна пожертвовать своим сердцем, чтобы спасти его.

Это была отрезвляющая мысль, и она придвинулась ближе к своему мужу и паре, ни разу не прерывая контакта с его лицом, на котором все еще лежала ее ладонь. Словно подсознательно почувствовав изменение ее положения, он повернулся на бок и притянул ее ближе, так что их тела оказались прижатыми друг к другу, кожа к теплой коже, все его тело мирно покоилось, совершенно не обращая внимания на ее полный печали настороженный взгляд.

Она впитывала его в себя, ее оценивающий взгляд блуждал по его красивым чертам. Его гордый лоб и острые скулы. Его поразительный шрам, тот самый, который она нежно целовала, вдыхая его аромат и наполняя свои изголодавшиеся легкие кожей и виски. Его мягкие, плюшевые губы. Те, которые она ласкала подушечками пальцев, запоминая их форму. Их ощущение. Она наклонилась — их запах. Прижалась губами к его губам — ощутить их вкус.

Уткнувшись носом в его сильную челюсть, она растерла по всему телу его запах и положила голову на изгиб его шеи — ее любимое место во всем мире — и позволила себе мгновение счастья, когда в этот самый момент не существовало ничего, кроме них двоих.

Удовлетворенный вздох сорвался с ее губ, сердце наполнилось любовью. Так много любви. Столько бесконечной, неограниченной, сводящей с ума, мучительно порабощающей любви к этому прекрасному существу. К ее собственному темному принцу.

Тепло наполнило ее грудь, когда она расслабилась рядом с ним, распространяясь по каждой крошечной частичке всего ее существа. Как же она любила драгоценные украденные моменты, подобные этому, когда они были кожа к коже, без преград между ними. Когда она могла чувствовать неровное, но успокаивающее биение его сердца напротив своего собственного, бьющегося синхронно. Где каждый ее изгиб идеально сочетался с его четкими линиями, как гигантская головоломка, где каждый крошечный кусочек занимал свое место и составлял прекрасное сложное целое.

Его другая рука, лежавшая под подушкой, скользнула ниже, и он заключил ее в свои сильные объятия. Подобно бабочке, порхающей в своем коконе, объятия Катала были ее надежным убежищем. Ее щитом от всего мира. Питанием, в котором нуждалась ее душа, чтобы выжить. И точно так же, как бабочке, ей пришлось бы расправить крылья и улететь далеко-далеко от него. Далеко-далеко от своего дома и собственного кусочка рая.

На ее глаза навернулись слезы, когда Дуна подавилась куском размером с кулак, ее собственные руки обвились вокруг его талии и прижались щекой к его широкой груди, прямо над его сердцем и цветком лотоса — ее меткой. И соленая горькая слеза, наконец, скатилась вниз, когда ее пузырь блаженства лопнул.

Судьба была жестока.

Вселенная стала еще более жестокой.

Ее жизнь… трагична.

Она всегда делала все возможное, чтобы быть самой лучшей. Поступать правильно по отношению к другим, даже в ущерб себе. Всегда испытывала чувство глубокого сочувствия к другим, особенно к тем, кто слаб и беспомощен. Никогда за все столетия своей жизни она ничего не просила взамен, и все же сейчас, лежа в объятиях человека, которого любила больше самой жизни, цепляясь за эти последние драгоценные мгновения покоя, она пожалела, что не поступила по-другому. Сделала другой выбор.

Больше всего на свете она хотела бы быть более эгоистичной. И смелой, и признаться в своих чувствах Каталу в Ниссе, чего бы это ни стоило. Что она не осталась в Белом Дворце, а отправилась в Бакар с Петрой, где ее ждала другая половина ее души. Что она не сбежала, когда появился Мадир, а осталась, наплевав на последствия, и боролась за Катала. За их шанс на любовь. За их шанс на счастье.

Но она была трусихой… и теперь ее ошибки стучались в дверь ее будущего. Время истекало.

Опасная мысль снова пробралась в ее сознание.

Что, если боги ошибались?

Что, если пророчество было вовсе не о ней?

Что, если… был другой способ победить Апофиса и высвободить силы Катала?

Что, если Нкоси просто дразнит ее, зная, что она значит для его брата, и желая наказать его еще сильнее?

Что, если…

— Что происходит в твоей хорошенькой головке, жена? — Бархат и грех шуршали у ее уха, грубые ладони скользили по ее плоти в восторженном восхищении, а ее соски упирались в твердую грудь Катала, ее сердцевина увлажнялась и сжималась в ожидании. Готовя ее к этому великолепному мужчине и его собственническим прикосновениям.

Так было всегда… Эффект, который он оказывал на нее, только усиливался с каждым днем. От одного взгляда в ее сторону его захватывающих дух зеленых глаз она проваливалась в бездонный колодец тоски и потребности. Тот, который угрожал поглотить ее целиком без всякой надежды когда-либо выбраться.

Это когда-нибудь закончится?

Если бы ее кончина уже не была предрешена… закончится ли когда-нибудь эта ненасытная жажда?

— Просто думаю о том, что должно произойти, — сказала она полулегкую ложь, в то время как ее палец рисовал форму символа бесконечности на его покрытой чернилами коже, намеренно избегая смотреть на него и опуская любые упоминания о пророчестве. И что от нее требовалось.

Ее терзали сомнения.

Сомнения, которых раньше не было, но которые теперь гноились, как зараженная рана, по мере того как часы медленно тикали, заставляя ее опасаться принятия неправильного решения.

У нее должен был быть способ проверить утверждения Оракула. Доказать истинность своих слов.

— Не волнуйся, — пробормотал виски, целуя ее плечо, изгиб шеи, выше, выше, пока не добрался до подбородка, осыпая легкими поцелуями по пути, когда откидывал волосы с ее лица, — я буду рядом с тобой на протяжении всего этого. Ты не будешь одна. Даже если бы океаны разделили нас, я бы переплыл от берега к берегу, чтобы добраться до тебя. Даже если бы между нами стояли заоблачные высоты, я бы преодолел их острые вершины и прыгнул головой вперед в твои любящие объятия. Я бы погасил само Солнце, если бы его лучи угрожали превратить меня в пепел, только чтобы помешать мне добраться до тебя. — Он обхватил ладонями ее лицо, смахивая поцелуями слезы, о которых она даже не подозревала, вся ее грудь напряглась, сдерживая сдавленные звуки, которые требовали вырваться наружу и показать ее страдания. — Ад… Небеса… Земля… Космос… — прошептал он, подчеркивая каждое слово нежным поцелуем в ее закрытые веки. — Они все исчезнут в мгновение ока, если я не найду тебя, моя прекрасная пара.

Плотину прорвало. И ее отчаяние выплеснулось наружу.

Она дрожала, всхлипывая в его стальных объятиях.

И все же он не закончил.

— Я бы превратился в ужасающего монстра, скрывающегося глубоко внутри меня, в того, кого мой брат так усердно пытался заковать в цепи и приручить. В бездонную черную дыру, которая поглотит все на своем пути, пока ничего не останется. — Он поцеловал ее запястье, двигаясь выше по своей отметине. Ее губы, нежно. Так нежно. Его слова коснулись ее губ, когда он поднял ее лицо, и их взгляды встретились, мощные волны энергии захлестнули ее и согрели изнутри. И все ее существование изменилось и превратилось в одну единственную цель: в него. — Смерть — это единственный исход, который когда-либо может быть для тех, кто когда-либо держал тебя подальше от меня, Дуна.

— Но твои способности…

У него вырвался мрачный, извращенный смешок, и его хватка на ее лице усилилась. — Мой брат дурак. Он считает меня беспомощным. Что мои силы бесполезны для меня. — Он наклонился ко мне, между ними было расстояние на волосок, когда он обжигал ее своим проницательным взглядом, и она снова свободно падала в его бесконечные глубины. — Он не понимает, что мои способности могут быть заперты, но это все, чем они являются. Они — источник моей жизни, дремлющий глубоко внутри меня и питающий самую мою душу. — Он сжал ее щеки, привязывая к себе и окружающему миру. — Смерть нельзя обуздать, Дуна. Это невозможно остановить или контролировать. Оно не подчиняется никому. Даже Царю Небес. — Ярость, какой она никогда не видела, охватила его, его глаза были похожи на горящие уголья. — Я. Есть. Смерть. И никакое проклятие или армия богов никогда не помешают мне превратить весь космос в кладбище, если я когда-нибудь не найду там тебя, моя богиня. Моя королева.

Она обвила руками его шею как раз в тот момент, когда он прижался губами к ее губам, его длинные пальцы впились в ее кожу головы, пока он пил из ее рта. Пока он брал, и брал, и продолжал брать все, что у нее было, разбивая ее на бесконечно красивые кусочки, которые он собирал, как редкие драгоценные камни, расплавляя и придавая им форму невообразимыми способами, изливая в нее всю свою дикую любовь и навязчивую преданность через этот один бесконечный поцелуй, который навсегда оставит след в ее душе.

Знак, который станет путеводным светом в вечной тьме, которая вскоре окутает мир своими безжалостными холодными объятиями.

Катал подмял ее под себя, своим огромным телом вдавливая ее гораздо меньшее тело в матрас, удерживая ее голову на месте и захватывая ее рот.

— Тебе больно, жена? — спросил он, прошелся по ее губам, прежде чем провести своим шаловливым языком вниз по ее горлу, по груди, обводя им один сосок, пока мял ее грудь, поглаживая большим пальцем другой.

Затаенное «Да» слетело с ее приоткрытых губ, пальцы Дуны пробежались по его густым локонам, когда он провел языком по ее телу.

Он поцеловал внутреннюю поверхность ее бедра, ткнувшись в него носом, в то время как его руки обхватили ее ноги снизу. — Покажи своему мужу. — И она открылась для него шире, густой румянец покрыл ее лицо, когда он осматривал ее киску.

— Ммм, — простонал он, когда из нее потекла струйка влаги. — Даже такая опухшая, у тебя самая красивая киска, которую я когда-либо видел. — Она нахмурилась, собираясь поджать ноги, когда он шлепнул ее по заднице. — Не ревнуй, милая. Это твоя киска, в которую мое лицо уткнется примерно через две секунды, и это твоя киска, о которой я мечтаю, когда не наполняю ее. А теперь ляг на спину и позволь своему Богу позаботиться о тебе.

И она именно это и сделала.

Он обхватил ее попку и приподнял ее центр к своему ожидающему рту, и одним мучительно медленным движением языка от ее попки к клитору разделил ее надвое.

Она ахнула, застонав от восхитительного ощущения, когда он сделал это снова, ее пальцы запутались в его темных прядях.

— Черт возьми, ты божественна. — Затем он нырнул прямо в нее, наслаждаясь ею как одержимый, где каждое движение его языка и сжатие его рта были особой пыткой, от которой у нее перехватывало дыхание и она оказывалась в луже влаги, которую он поглощал, пока не слил последнюю каплю ее возбуждения себе в горло.

А потом…

Он проделал все это снова.