Лодку подхватило бурное течение, стрелять по бортам уже не имело смысла. Дядька Аркадий опустил винтовку, подошел к воде и долго смотрел ей вслед:

— Если жив, паскуда, то еще обязательно свидимся…

— Все, закончили. Отходим к сторожевому посту. Живо! — Он резко развернулся, на ходу досылая патрон в патронник.

Когда мы подошли, Илька уже развязывал Антипа Семеновича. Гольд резал ножом веревки на запястьях и лодыжках пленника.

— Жив, Антип Семеныч? — спросил Илька, выдергивая изо рта грязную тряпку и помогая объездчику приподняться.

— Жив… Слава Богу. Думал, все, сегодня и закончится моя дорожка. Спасибо, братцы.

Чуть поодаль Белозеров с Прохором хлопотали над Гордеевым. Семен Афанасьевич сидел, привалившись спиной к бревнам. Лицо побелело, но сознание он не потерял. Повезло уряднику: пуля прошла навылет, кость, похоже, не задела. Ему перетянули бок и плотно прижали к ранам корпию, останавливая кровь.

Люди дядьки быстро обошли позиции стрелков, прикрывавших Домбровского. Собрали оружие, снаряжение, бумаги — все, что могло послужить уликами, ну и выживших супостатов.

— Матвей Савельич, — обратился Аркадий Игнатьевич к Белозерову. — Что там с вашими подводами?

— Горностаев и Зырянов на тракте, в секрете сидят. Мы же не знали, сколько тут этих будет. — Он повел подбородком в сторону стрелков.

— Дело такое, Матвей Савельич. Пленных и все захваченные бумаги я забираю с собой. Вести их в Лончаково не с руки, отправимся в Козловскую. Там окружное правление и телеграф, вызовем конвой из Хабаровска. Пешком не дойдем, поэтому одну подводу придется у вас забрать. Сможете уместить груз на второй?

— Не выйдет, точно не влезет, — почесал затылок Белозеров.

— Что за груз-то у вас?

— Соль, крупа, патроны. Все по бумагам проходит, в Лончаково доставить обязаны.

— Тогда соль и крупу перенесем на сторожевой пост. Завтра пришлете людей и заберете. Я напишу вашему атаману записку, за это он ругаться не станет.

Пока перетаскивали продукты, я порылся в тальнике, где ползал во время боя, и нашел свою папаху. В черной смушке зияли два отверстия, хоть палец пихай.

Стоя чуть в стороне, я услышал, как Аркадий Игнатьевич наставлял Белозерова:

— Матвей Савельич, в рапорте укажешь, что разбойников обезвредили при содействии группы «ИСМАИЛ». Этого достаточно. Начальству доложишь только то, что видел сам, остальное я передам по своей линии.

— Бывай, Андрей. Береги себя, — сказал дядька, повернувшись ко мне.

Вскоре отряд дядьки, погрузив связанного стрелка и раненого китайца на подводу, ушел к Козловской. Мы устроили в оставшейся телеге Гордеева и Антипа Семеновича, оседлали лошадей и продолжили свой путь.

Бой отнял у всех немало сил. От прежней веселости не осталось и следа. Гордеев лежал на подводе рядом с патронными ящиками. Под голову ему подложили скатку шинели. Кровь удалось остановить, и оставалось надеяться, что Юдинцев поставит урядника на ноги.

— Правее бери, — хрипло наставлял он Горностаева. — Там колдобина.

— Вижу я, — ворчал тот с облучка.

Рядом с урядником сидел Антип Семенович, придерживая его за плечо. Сам объездчик отделался легче и уже немного оклемался. До станицы оставалось не больше версты, когда впереди из темноты нас окрикнули:

— Стой! Кто едет?

Передовой дозор встал, за ним Горностаев натянул вожжи, подвода остановилась, а следом и мы.

Из придорожных кустов вышел казак с берданкой на изготовку. Второй, похоже, прикрывал товарища из секрета.

— Учебная команда из Лончаково! — Белозеров выехал вперед. — Обоз сопровождаем.

— Матвей Савельич? — узнал его Минюхин.

— Я.

Казак опустил ствол и подошел ближе, разглядывая нашу процессию в тусклом свете фонаря.

— Господи ты Боже мой… Что с вами приключилось?

— Пострелять пришлось.

В Лончаково кое-где еще горел свет, несмотря на поздний час. Первым делом мы направились к нашему эскулапу, который, похоже, спать и не собирался.

— Осторожно снимайте! — распорядился он, едва подвода остановилась.

Гордеева перенесли в дом. Белозеров хотел остаться, но Юдинцев выставил всех за дверь: зрители ему сейчас были без надобности.

Антип Семенович остался на крыльце.

— Вам бы тоже к лекарю, — сказал я.

— Царапины, чего с ними станется, — отмахнулся объездчик. — Сперва Семена Афанасьевича пусть залатает.

Сюда же подоспел крестный, которого уже известили о возвращении учебной команды со смотра.

— Все вернулись? — спросил он.

— Все, — ответил Белозеров. — Гордеев только ранен, остальные целы, слава Богу.

— Целы они… На вас смотреть страшно. Вы же на двух подводах вернуться должны были?

— Одна ушла в Козловскую, Степан Анисимович. Вот. — Белозеров протянул записку дяди Аркадия. — Это Глебу Маркеловичу. А провизию мы сгрузили на сторожевом посту. Поутру хорошо бы за ней обернуться.

Овсянников ждал доклада в правлении: его тоже подняли по такому случаю. Мы отвели лошадей к коновязи и направились в кабинет. Антип Семенович пошел с нами. Белозеров попытался оставить объездчика у Юдинцева, но тот уперся.

— Вы из-за меня под пули полезли, а я и слова сказать не могу?

— Где Гордеев? — первым делом спросил атаман.

— У Юдинцева, — доложил Белозеров. — Пуля прошла навылет. Доктор сказал, жить будет.

Доклад с расспросами затянулся почти на час. За нарушение приказа досталось всем, но за нас вступился объездчик лесной стражи. Он рассказал, что случилось бы с ним, поступи мы иначе. Матвей Савельич доложил о Домбровском и людях дядьки Аркадия, назвав их, как было велено, группой «ИСМАИЛ». Сообщил о пленных стрелках, раненом китайце и найденных бумагах, отправленных в Козловскую.

— Откуда взялась эта группа? — Атаман мрачнел с каждой минутой.

— Не знаю. Но люди умелые, документы у старшего больно серьезные. Старшего Аркадием Игнатьевичем звать.

— Умелые они, твою ж…

Сопоставив все услышанное, Овсянников некоторое время мерил кабинет шагами.

— Уряднику Гордееву за нарушение приказа объявить строгий выговор. До выяснения всех обстоятельств от командования учебной командой отстранить. Пока пусть лечится. — Он дождался кивка крестного и продолжил:

— Вместе с тем личную храбрость Гордеева и его участие в спасении лесного объездчика представить в рапорте окружному начальству. Пусть там решают, было это храбростью или безрассудством.

Овсянников перевел взгляд на нас.

— Вы действовали по приказу урядника Гордеева, поэтому главная вина не на вас. — Он задержал взгляд на мне. — Громов, как прошел смотр?

Я достал из ранца ведомость и положил на стол.

— По итогам смотра всю нашу пятерку включили в сводную команду Козловского округа. Осенью предстоит смотр в Хабаровке. До того велено продолжать подготовку.

Овсянников пробежал глазами по ведомости и передал ее Кравцову. Степан Анисимович внимательно просмотрел на бумагу.

— Стало быть, не зря по канавам ползали.

— Не зря, — согласился Овсянников.

— Но не вздумайте решить, будто окружной смотр и одна стычка сделали из вас боеспособную команду. Учебу продолжить со всем тщанием.

— Есть, господин атаман, — ответил Прохор. — Все понимаем.

— Хорошо, если понимаете. Оружие привести в порядок. Завтра после полудня, как отдохнете, отправитесь на сторожевой пост за солью и крупой.

На этом разговор закончился. Овсянников оставил Белозерова в кабинете, остальных распустил. После такого дня мне хотелось одного: умыться и лечь спать.

* * *

До Успения жизнь шла своим чередом, если так вообще можно назвать жизнь на границе. Жители Лончаково привыкли всегда ждать опасности, а может, просто разучились жить иначе.

О киле пока пришлось забыть. Овсянников запретил снимать людей с пикетов и разъездов ради забавы и написал окружному атаману. Эпов его поддержал.

— Ничего, — сказал Прохор. — Кила от нас не убежит. Разберемся с этими лесными духами, тогда и козловским бока намнем.

На третий день после возвращения со смотра я впервые после ранения вышел на занятие вместе со всеми. Юдинцев разрешил понемногу нагружать руку, и задачи мне давали соответствующие.

Приходил и Овсянников. По его настоянию в подготовку добавили ночные занятия: пароли и отзывы, передвижение в темноте и кое-что еще.

Дважды нас поднимали по внезапной тревоге, и мы занимали заранее назначенные места у Гнилого Лога.

От дел в правлении меня освободили лишь частично. По-прежнему приходилось переписывать приказы, сводить донесения разъездов и вести ведомость патронов учебной команды. Парамон уже оправился, но Овсянников отчего-то продолжал держать меня при себе.

В редкие свободные часы я убегал на свой пай. Очертания будущего двора уже обозначились, сруб куреня поднялся почти до окон. Работали артелью, по очереди: сегодня у меня, завтра у Остапенко, послезавтра у Моренченко. Часть задатка мастерам уже выплатили, благо деньги имелись.

Я обходил стены, прикидывал, где сложить печь и какие сделать окна. От будущего крыльца до кравцовского заплота было рукой подать. И я снова вспомнил наш разговор с крестным, в голове опять ожил замысел хода между куренями.

— Ты сперва крышу над головой получи, а уж потом думай дальше, — наставлял Степан Анисимович, когда я снова сунулся к нему с этой задумкой. — У тебя вон что на носу, а ты землю рыть собрался.

О сватовстве дома говорили каждый вечер, словно вокруг больше ничего и не происходило.

Акулина Никитична распределяла обязанности, подойдя к делу со всей серьезностью. Пелагея собиралась печь каравай, гладила ручники, откладывала подарки. Один крестный казался невозмутимым, хотя я заметил, как он каждый вечер проверяет бутыль, предназначенную для рукобития.

Дружки тоже готовились. Прохор, Меренский, Олег, Илька и Моренченко почти каждый вечер собирались у нас во дворе и учили кубанские припевки.

Однажды вечером Илька подозвал меня и протянул десять рублей.

— Ты чего это, брат? — спросил я.

— Пять за помощь в продаже пушнины, так по правде будет. Еще пять от меня на подарок Саше.

— Много, Илька. — Сумма и впрямь выходила серьезная.

— Моя пушнина, моя цена, — отрезал Илька. — Бери, анда.

Отговориться не вышло. На эти деньги я купил у приезжего торговца серьги с маленькими голубыми камнями.

Накануне Успения Овсянников вызвал меня в правление.

— Завтра, говорят, свататься собрался? — спросил он, не отрываясь от рапорта.

— Да, собираюсь, Глеб Маркелович.

— Добре, добре. — Он поставил подпись и отложил перо.

— На Успение и следующий день свободен, можешь в правлении не появляться. Занимайся своими делами. Но товарищам передай, чтобы все прошло чинно: никакой стрельбы и рукомашества.

— Понял, господин атаман.

— Тогда ступай с Богом, жених. — Овсянников улыбнулся шире.

Утро пятнадцатого августа выдалось ясным и прохладным. Над Уссури лежала легкая дымка, таявшая под лучами восходящего солнца.

Проснулся я задолго до рассвета. Лежал, глядя в потолок, и слушал, как в горнице хлопочут женщины.

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянул Олег.

— Не спишь?

— Какой уж тут сон, братец?

— Вставай тогда. Бабушка велела тебя в баню сгонять, а потом одевать станут.

— Я и сам оденусь, не калечный чай.

— Это ты ей скажи, — ухмыльнулся Олег.

Баню истопили еще затемно, и к утру она уже почти остыла. Я обмылся, причесал волосы и вернулся в курень, где ждала праздничная справа. Сапоги я начистил до блеска еще с вечера.

— Не вертись, — ворчала Акулина Никитична, проверяя каждый крючок на чекмене и поправляя ворот. — Жених ты или где? Должен выглядеть справно, а не как прости Господи кто.

— Матушка, оставьте вы его уже в покое, — пришел на помощь Степан Анисимович. — Продохнуть Андрюхе дайте.

Крестный уже облачился в парадную справу. Пелагея Александровна надела праздничную парочку и темный шелковый платок. Акулина Никитична тоже принарядилась.

На столе лежали подарки.

Отдельные свертки приготовили для бабы Серафимы, Анны Григорьевны и Юдинцева.

Для Саши Пелагея Александровна сложила в ларец тонкую шаль, ленты, гребень и серебряный образок Богородицы. Рядом лежали мои серьги с маленькими голубыми камнями.

— Думаете, достаточно, бабушка? — спросил я, оглядывая приготовленное.

— Невесту один раз сватают. Все тут по уму, Андрюша, — успокоила меня Акулина Никитична.

Каравай лежал на красивом вышитом рушнике. Ждала своего часа и бутыль для рукобития.

После праздничной молитвы станичники разошлись по домам. Большого гулянья в этот день не устраивали. Мы наскоро пообедали в семейном кругу, но мне кусок в горло не лез.

— Поешь, Андрюша. — Акулина Никитична придвинула ко мне миску. — На пустой живот свататься нельзя, примета дурная. Потом всю жизнь из пустой чашки хлебать станете.

Пришлось собраться и доесть все, что было мне в тарелку положено.

К полудню начали сходиться дружки. Первым явился Илька в праздничном гольдском халате-кафтане, расшитом узорами. За ним пришли Мельников и Меренский. Последним появился Моренченко при полном параде, в нарядной черкеске.

Степан Анисимович оглядел собравшуюся ватагу.

— Слушайте порядок, братцы, и на ус мотайте. До двора идем чинно, не орем, песен не играем. У нас нынче сватовство, а не свадьба. У ворот остановимся, говорить буду я. Вперед не лезть.

— Не переживай, Абиссинец, — Моренченко хлопнул меня по плечу. — Ежели в отказ пойдут, в ту же ночь сами невесту тебе умыкнем.

Акулина Никитична только кулаком перед носом кубанца помахала.

— С Богом, крестник.

До подворья бабы Серафимы шли, как уговорились. Из окон и из-за плетней выглядывали казачки, за нами увязалась детвора. Такое событие в Лончаково было не утаить.

— Жениха ведут! — крикнул кто-то.

— Гляди, гляди, кабы не сбежал!

На подначки я не отвечал. Идти было недалеко, и вскоре крестный остановился у ворот, велев дружкам ждать.

В дом сперва вошли только сваты и я.

Мы поднялись на крыльцо, оставив оружие в сенях. Степан Анисимович поправил фуражку, постучал в притолоку: — Молитвами святых отцов наших — Аминь, — прозвучал ответ "изнутри". Крестный первым переступил порог. В горнице нас уже ждали.

Под образами сидела баба Серафима в праздничном платье и строгом темном платке. Рядом устроился Юдинцев. Анна Григорьевна стояла у накрытого стола, где дожидались хлеб, пироги, мясо и прочие угощения.

Я снял папаху, остановился у порога и опустил глаза. Пелагея Александровна и Акулина Никитична встали рядом с крестным, держа корзины с подарками.

— Доброго здравия честному дому, — поклонился Степан Анисимович.

— И вам не хворать, гости дорогие, — ответила баба Серафима. — С чем пожаловали?

— Есть у вас девица на выданье, у нас жених справный. Пришли просить Александру Семеновну за Андрея Васильевича Громова.

Серафима посмотрела на меня, потом снова на крестного.

— Девка у нас больно пригожая. Абы кому ее не отдадим. Чем ваш жених похвалиться может?

— Он старого казачьего рода, к службе пригоден, к работе приучен, — начал перечислять Степан Анисимович. — Земельный пай имеет, коня справного, курень свой ставит всем на загляденье. Работы не боится, от врага не бегает. Медалью награжден, и это в его-то годы.

— Про храбрость его мы слыхали, — сказала баба Серафима. — Только храбрость семью не прокормит. Да и беспокойный он больно: то в тайгу уйдет, то под пули полезет. Девке потом у окна сидеть да гадать, вернется ли?

— Казачья доля такая. Али девка ваша купца в женихи желает? — не уступил крестный. — А за Андрея я перед Богом и всем обществом ручаюсь. Он мне крестник и сын покойного побратима. Близкого не бросит, слабого не обидит, работы не пугается.

Юдинцев сложил руки на груди.

— Свадьбу когда думаете играть?

— Если со стройкой поспеем, после Покрова, — ответил крестный. — Не успеем, тогда после Крещения. Молодых торопить не станем. После свадьбы им в своем доме жить надобно, род Громовых продолжать.

— А дедово добро? — спросил Юдинцев. — У невесты выселок имеется, пасека, книги. Как с ними быть?

— Все останется за Александрой Семеновной, — сказал Степан Анисимович. — Андрею это добро без надобности. А ежели сама Александра рассудит иначе, так тому и быть.

Роман Васильевич перевел взгляд на меня.

— Сам жених что скажет?

— Отвечай, Андрей, раз спрашивают, — обернулся крестный.

— Люба мне Саша, дюже люба. И не ради дедова добра я ее в жены беру. Обидеть никому не позволю, в нужде пребывать не заставлю.

— А если служба? — спросила баба Серафима.

— Пойду служить, как казаку положено, как служили мои пращуры. Сделаю все, чтобы вернуться к семье. А там уж как Бог даст.

— Складно говорит, — произнесла баба Серафима. — Только жениха вашего не одни вы знаете. Пускай дружки войдут, поглядим, каковы они у него.

Анна Григорьевна вышла на крыльцо и позвала ожидавших во дворе парней.

Мельников, Меренский, Моренченко, Илька и Олег оставили оружие в сенях, вошли в горницу, перекрестились и поклонились хозяевам.

— Стало быть, это вы за жениха ответ держать будете? — спросила баба Серафима.

— Мы, — выступил вперед Прохор. — А как иначе?

— Тогда говорите честно. Андрей работящий или только языком молоть горазд?

— Работящий, — ответил Меренский. — Вот те крест, баба Серафима. Я это давно приметил.

— Умен, шустер, боек. Стреляет так, дай-то Бог каждому, и в бою уже проверен, — сказал Прохор.

Баба Серафима посмотрела на Ильку:

— А ты что скажешь, Илларион?

— Андрей мой побратим, анда по-нашему. Он меня от смерти дважды спас. Что тут еще говорить?

Серафима остановила взгляд на Моренченко.

— А ты, кубанец, чего молчишь да только улыбаешься?

— Мне добавить нечего, — развел руками тот. — Андрея Громова с самой «Костромы» знаю. Упрямый, смелый, друг верный. За него я на поруки стану.

— Надо же, надо же, — покачала головой Анна Григорьевна, прищурившись на кубанца.

Баба Серафима перекрестилась.

— Добре. Жениха и его товарищей выслушали. Теперь невесту спросим. Сашенька, выходи.

Занавеска отодвинулась, и Саша появилась в синем муслиновом платье, сшитом к Ильину дню. Волосы были уложены вокруг головы, поверх них лежал легкий платок.

Она перекрестилась и поклонилась старшим.

— Сашенька, — Серафима взяла ее за руку, — пришли просить тебя за Андрея Васильевича Громова. По сердцу ли тебе этот жених?

Саша подняла на меня глаза.

— По сердцу, бабушка Серафима.

— Никто ли тебя не принуждает?

— Никто. Я сама на то согласная.

— Знаешь ли, что характер у него больно беспокойный?

Саша едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

— Ну, коли молодые согласны, старшие поручились, а дружки слово подтвердили, грех нам поперек дороги становиться.

Степан Анисимович подошел к Юдинцеву и протянул руку.

— По рукам, Роман Васильевич?

— По рукам.

Звонкий хлопок разнесся по горнице.

Рукобитие состоялось.

Только теперь Пелагея Александровна и Акулина Никитична принялись доставать подарки.

Я отдельно протянул Саше серьги с маленькими голубыми камнями.

Саша взяла их и прижала к груди, а мне подала рушник, вышитый собственными руками.

После этого Степан Анисимович выставил бутыль, а хозяева пригласили всех к столу. До рукобития к угощениям никто не притрагивался.

Меренский развернул гармонь. Дружки грянули припевки, которые готовили заранее. Я сидел рядом с Сашей на положенном расстоянии и раз за разом ловил ее взгляд.

До свадьбы оставалось далеко, курень еще стоял без крыши, но после рукобития что-то переменилось. Друзей и близких у меня и прежде хватало, а теперь впервые появилось ясное чувство: я больше не один.

Рука сама легла на крест под чекменем. Теплый металл напомнил об отце и его последних словах, сказанных пятого февраля на африканском берегу. Похоже, сегодня я сделал первый настоящий шаг к тому, чтобы исполнить его наказ.

За этими мыслями я не услышал ни топота копыт, ни скрипа калитки. Заметил лишь Глеба Маркеловича, стоявшего на пороге. За его спиной находились двое незнакомцев: чиновник в гражданском мундире и казачий хорунжий. Еще дальше, у крыльца, маячили два жандарма.

— Глеб Маркелович? — Крестный поднялся из-за стола. — Что стряслось?

— Громов здесь? — спросил атаман.

Веселье разом смолкло.

— Здесь, — сказал я, поднимаясь.

Чиновник, стоявший до этого, молча шагнул в горницу.

— Имеется предписание военного губернатора Приморской области. Министерством иностранных дел получена нота от французских дипломатов. В ней заявлено о незаконных деяниях российских подданных, участвовавших в событиях при Сагалло, вооруженном захвате военного судна «Метеор» и пленении его команды. Французское правительство требует установить местонахождение вышеупомянутых лиц и произвести надлежащее дознание. Предписано задержать для дальнейшего разбирательства Федора Николаевича Чугунова, Семена Игнатьевича Бирюкова, Федора Анциферовича Лапшина и Андрея Васильевича Громова....

Особо отмечается, что настоящее дело производится по требованию Министерства иностранных дел, выраженному министром, статс-секретарём Николаем Карловичем Гирсом, ввиду необходимости соблюдения международных обязательств Российской империи и предотвращения дальнейших осложнений в отношениях с Французской Республикой.

_________________________________________________

Конец книги. Продолжение АБИССИНЕЦ 1889 том 4.

https://author.today/work/623724