– Серафима Пантелеймоновна, а сколько литров молока дает ваша коза? – поинтересовалась Вика, изучающе рассматривая домашнее животное.

– Ни капли не дает, – ответила бабка, опрыскивая урожай отваром луковой шелухи.

– Надо же, а с виду такая дойная.

– Это с какого такого ракурса?

Бабка отложила опрыскиватель и теперь тоже с интересом смотрела на скотину, которая, не подозревая, что разговор идет о ней, монотонно жевала траву.

– Ну не знаю, здоровая такая, в теле, рогатая. А зачем вы ее тогда держите?

– А потому и держим ее, что она – Яшка-козел! – расхохоталась Сонька.

– Надо же, – искренне удивилась Вика, – никогда бы не подумала.

– Еще бы, Кудрявцева, с Яшкиной-то фигурой и не угадаешь.

– Заткнись, – огрызнулась Вика, – нашлась тут, сельский эксперт.

– Я не как некоторые, козла от козы отличить могу.

– Вот и хорошо, тебе это очень может пригодиться.

– На что это ты намекаешь? – с вызовом спросила Соня.

– Я?

– Хватит болтать! – остановила их бабка. – Больно шибко умные, обе. В дом пойдемте, пока солнце окончательно вам мозги не расплавило.

Серафима Пантелеймоновна напоила девочек холодным квасом собственного приготовления и принялась усердно стирать пыль с висящего в гостиной портрета покойного мужа.

– Откуда она только берется, – возмущалась она. – Каждый день драю, а она летит на Витеньку, как мухи на говно.

– Красивый он был, – сказала Вика, глядя на круглолицего, еще молодого офицера на снимке. – На Джеймса Бонда чем-то похож.

– Ага, как Яшка на козу, – прыснула Сонька.

– Еще какой красивый, – согласилась бабка, пропуская слова Соньки мимо ушей. – Женщины по нему с ума сходили.

– А вы? Вам он тоже нравился?

– Еще как. Он все для этого сделал.

– А что он делал? – с живым интересом спросила Вика. – Ухаживал?

– Добивался, – бабка аж присела, вспоминая. – Ни на шаг от меня не отходил, куда ни пойду, везде со мной. Внимательный такой, услужливый. Мое желание – закон. Любой каприз мой исполнялся.

– А цветы дарил? – выпытывала Вика.

– Ну, а как же без цветов? И цветы дарил, и подарки разные. Щедрый был и на дела, и на слова. Слова какие говорил, аж дух захватывало. И смотрел на меня так, что сердце заходилось… короче, не жених, а мечта! Хоть замуж за него никогда не выходи!

– А что, после свадьбы он изменился?

– Любить не переставал, но оказался требовательным.

– А вы что?

– А что я? Пришлось приспосабливаться к его требованиям, жить его жизнью.

– С чего бы это? – возмутилась Сонька. – А я бы не стала, поставила бы ультиматум: или по-моему, или никак.

– И получила бы никак, – уверенно сказала бабка и добавила: – Ни одна женщина на всем свете не сумела еще переделать мужчину, и советую тебе зарубить это себе на носу.

– Вам, наверное, трудно было, – продолжала любопытничать Вика.

– Трудно тоже было, – вздохнула бабка. – Вообще, всякое было. Я ведь думала, что мне достался в мужья однолюб, человек с высокими принципами, – вспоминала она. – Таким, собственно говоря, он и был, свой кодекс чести никогда не нарушал, хотя его принципы не во всем совпадали с библейскими заповедями…

– Он тебе что, изменял? – ахнула Сонька.

– Душой никогда, а все остальное не имело значения.

– Как это? – растерялась Сонька. – А разве это любовь? – разочарованно протянула она.

– Любовь, – эхом повторила бабка. – Кто может однозначно сказать, что такое любовь?

– Я могу! – лицо Соньки вспыхнуло. – Любовь – это когда ни секунды не можешь прожить без любимого человека. С тобой или без тебя, он всегда в тебе. И любишь ты его безусловно, вот просто так, потому что он есть, именно такой и не какой-нибудь другой. Об измене и речи быть не может, – с жаром объясняла девочка.

– Любовь бывает разная, – серьезно сказала бабка. – У каждого своя.

– А для вас, Серафима Пантелеймоновна, для вас что такое любовь? – спросила Вика, внимательно изучая бабку. Ей очень хотелось узнать, что думала о любви эта старая, прожившая жизнь женщина. Она, по мнению девочки, о любви должна была знать все.

– Для меня любовь – это прежде всего проявление заботы, – снимая с головы косынку, ответила Серафима Пантелеймоновна. – Страсть угасает, чувства затихают, а забота – как надежная гавань. Если есть, значит, любят тебя, и значит, что любишь ты.

Растерянные девочки не отрывали от бабки взглядов.

– Как бы это вам получше объяснить? – вздохнула та. – Вот, например, бывало: проснешься пораньше, чтоб сделать Витеньке завтрак. А завтрак уже на столе, меня поджидает. Понятно?

Девочки одновременно закивали.

– У нас, когда мама сломала ногу и не могла нагибаться, чтобы красить себе ногти на ногах, папа делал это для нее, – неожиданно поделилась Вика. – А сам говорил: «Ох, Оля, что только для тебя не сделаешь…» Это, наверное, тоже любовь, – задумчиво прикидывала она.

– А моя мама, прежде чем папе отнести чай, всегда отхлебывает глоток, чтобы убедиться, что он вкусный, – радостно сообщила Сонька.

– Отхлебывает, – проворчала бабка, – на весь дом слышно!

Она нахмурилась.

– Бабуль, это она его так любит…

– Любит, не любит… – перебила бабка. – Вот и весь фокус-покус. А вообще самое главное, чтобы человек был твой. Тогда все стерпится и слюбится.

– А как понять, что это твой человек? – упрямо выспрашивала Вика. – На нем ведь не написано.

– Поймешь, еще как поймешь. С ним ты будешь громче всех смеяться и горше всех плакать.

– Вы такая мудрая… – с чувством проговорила Вика. – Все знаете.

– Мудрая, – повторила бабка. – Старая, так и скажи… и, как все старики, болтливая. Плюс ко всему в мою голову ежедневно попадает такое количество информации, что если я не буду ею делиться, то умру от бессмысленности бытия.

Девочки засмеялись.