Катерина с усилием толкнула перед собой деревянную дверь и быстро прошла на кухню. Из столовой слышался голос Николая и веселый смех девочек. «Значит, все встали, завтракают». Катерина присела на стул и удрученно уставилась на стену.

– Ты что такая хмурая? – спросила бабка, неожиданно появившаяся возле нее в своей привычной манере.

– Да так, – неопределенно сказала невестка. – У Семеныча была… совсем плохой старик стал.

– А что с ним не так? Вчера в окно его видела, огурцом был, хлам в дом волок.

– В том-то и дело. В дом зайти невозможно, все завалено, – расстроенно сообщила Катерина. – Раньше он хоть старье в дом таскал, а сейчас чистый мусор. Мух видимо-невидимо и вонь… Меня чуть не стошнило. Пироги на крыльце пришлось оставить. Сам он тоже во двор переехал, палатку брезентовую поставил, ветхую с дырами, там и спит. Я ему говорю, давайте приберусь у вас. Белье постираю, перину просушу, будете в чистоте, с условиями. Куда вам в вашем возрасте в палатке на земле спать? Наотрез отказывается. Свежо тут, Лилек, говорит, и звезды видно.

На глазах Кати навернулись слезы.

– Ох уж эта Лилек, – горько вздохнула бабка. – Говорят, что на своем пути мы встречаем людей трех категорий: тех, кто поменяет твою жизнь, тех, кто попытается ее сломать, и тех, кто станет твоей судьбой… Лилек объединила в себе все три.

– А кто она, эта Лилек? – поинтересовалась Катерина.

– Лиля Бабич, хорватка, с соседней улицы. Ох, красивая была, – погрузилась в воспоминания бабка. – У нас в деревне такой больше не было. Лицо круглое, белоснежное, глаза синие, бездонные. Ресницы как у куклы. А улыбнется, словно солнце выглянет. Сложена безукоризненно, все при ней… и голос мягкий такой, мелодичный. Одним словом, мечта. Полюбил ее Сема. Что ж, не мудрено. Все ее обхаживал, старался. И она его выделяла из толпы ухажеров. Он ведь тоже собой хорош был. Статный, работящий и не пьющий. Тоже мечта. Закрутился роман, любовь могучая, не хухры-мухры. Все время вместе, как ниточка с иголочкой. Глаза с поволокой, ее рука в его руке. Завидовали им дружно, всей деревней, и сглазили.

– Как? – удивилась Катерина.

Бабка тяжело вздохнула, взяла стакан и, набрав воды из-под крана, жадно выпила.

– Дело у них к свадьбе шло. Сваты были отправлены, договоренности сделаны. Семка уехал на шабашку на месяц в Грецию. Говорили, что Лиля свадьбу в городе сыграть хотела, по-европейски, как сегодня бы сказали. А это дорого. Вот и уехал он к свадьбе подготовиться. А через пару недель в деревню к Аничам приехал сын, капитан дальнего плавания. Увидел Лильку и обомлел. Долго ли умеючи, уплыла она с ним на корабле.

– А как же Семеныч, как любовь? – ошарашенно спросила Катерина.

– Как-как, не она первая и не она последняя, – ответила бабка.

– А дальше?

– Вернулся Семен, а невесты нет. Долго не верил в случившееся. Ждал… Жутко страдал. Больно было на него смотреть. Переживали тоже дружно, всей деревней. Успокаивали. Время шло, Лилька не возвращалась. Семен, казалось, смирился. Только вот переменился очень, стал мрачным и озлобленным. О девках и слышать не хотел. И взгляд его вовнутрь погрузился, в глубину своей пораненной души. А тем временем у Лильки тоже все наперекосяк пошло. У капитана оказалась семья. Жена о разводе и слышать не хотела, угрожала, во все инстанции писала. Ему начальство тут и объяснило, мол, негоже офицеру, да в таком чине, бросать жену и детей, пригрозило отставкой. А Лиля к тому времени уже беременная ходила. Он похорохорился, поартачился, потом помучился угрызениями совести, устал и отпустил. Отдал Лиле свою старую однушку, а сам вернулся к жене и детям. Откупился, стало быть. А Лилька наша, униженная и убитая горем, грехи замаливать бросилась. И давай Семке писать. Нина, почтальонша, рассказывала, что по письму в день к нему носила.

– А он что, не простил? – с надеждой спросила Катерина.

– Нет, – почти торжественно объявила бабка. – Вырвал из груди с мясом, дыра только и осталась. Лилька вскоре в деревню с сыном вернулась. Но Семен как ослеп, в упор ее не видел. Как будто ее в природе и вовсе не было. Но жениться так и не женился. Остался один.

– А Лиля как? Устроила свою личную жизнь?

– Нет, после отъезда в Дубровник она как-то быстро отцвела. Поблекла, как будто и не было в ней цвета, а одно лишь напыление. Так или иначе, в деревне больше не было желающих жениться на ней, все слишком хорошо помнили историю с Семенычем. А в прошлом году у нее рак обнаружили. Сын ее сразу к себе в Загреб забрал. Так она перед отъездом к Семенычу кинулась, прощения просила, умоляла… А он, говорят, ее не узнал. Деменция.

– Бедняжка, – с сочувствием произнесла Катерина. – Она всю жизнь, наверное, себя винила.

– Да, – сухо согласилась бабка. – В жизни иногда бывают плохие сделки. Поделом ей. Жизнь мужику изуродовала, отплатила за любовь.

– А после что? Вы, мама, про нее что-нибудь слышали? Сейчас она как? – спросила Катерина.

– Умиротворенно, – бесстрастно поведала бабка. – Месяц как похоронили.

Катя ахнула.

– А Семеныч знает?

– Боже милостивый, Семеныч сам себя уже не знает… Зачем ему это?

– Жалко их, – с грустью сказала Катерина. – Какая горькая судьба. И Семеныч такой потерянный, как ребенок. Горе.

– Катерина, это не горе, – строго сказала бабка. – Старость – это естественный процесс. Внутри каждого старика живет дите малое, недоумевающее, что, черт возьми, произошло? И прекращай-ка ты всех жалеть. Свой крест неси. Моя бабка говорила, сколько раз скажешь «жалко», столько раз тебя саму и пожалеют.

– А разве это плохо, когда жалеют?

– Жалеют слабых и несчастных. Чего уж тут хорошего? Бог нам всем по силам дает. Нам бы свое вынести. Ты вон за своими лучше смотри. Дети до полуночи где-то шарахаются. Муж твой вчера под утро явился, в стельку, точно алкаш. А ты сопли на кулак наматываешь.

Катерина тяжело вздохнула.

– Больно мне на Семеныча смотреть, – снова запричитала она.

– Ничего, он молодцом, держится, – отрезала бабка. – А вообще, Семеныч – человек хороший. Мой Витенька с ним дружил. Хвалил, уважал его. Настоящий мужик, говорил, сказал – сделал, не сказал – тоже сделал.

– А что ж, у него никакой родни не было? – спросила Катерина.

– Когда-то была, да померла.

– Какой ужас.

– Какой тут ужас, ему сто лет в обед… Он меня лет на десять старше.

– Ну, все-таки, чтобы так, совсем один на целом свете…

– Племянник у него в Ратимире живет. Но я его в деревне никогда не видела. Не ездит он к нам. Но Семеныча к себе звал.

– И что?

– Тот ни в какую. Я тоже уговаривала: кровинушка твоя, один не будешь, и племяннику поможешь, ты вон какой рукастый. А он только рукой махнул. Старики никому не нужны, говорит… Молодые все сами умеют, мы им только обуза… Ну, хоть, говорю, будет тебе кому стакан с водой перед смертью подать. А он: я, может, и пить не захочу. Вот пойди и разговаривай с ним. Дурак дураком.

– А вам, мама, все дураки.

Катерина хотела было еще что-то сказать, но на кухню вошла Вика, неся огромный поднос с грязной посудой.

– О, господи, зачем такую тяжесть схватила? – возмутилась Катерина, забирая поднос у девочки.

– Так быстрее, – отметила Вика и снова скрылась в столовой. Бабка последовала за ней.

Катерина аккуратно сгрузила посуду в мойку, открыла кран с теплой водой и, намылив губку, принялась за мытье. На сердце у нее было муторно. Она и сама не могла понять, чем встревожила ее сегодняшняя встреча. Обычное дело, больной старик, и вчера он тоже был болен. Этим летом она ходила к нему каждый день и ухудшений не замечала. Но что-то в его взгляде сегодня больно кольнуло Катерину, только что это было… она никак не могла уловить.

Расстроенная и раздраженная замечаниями свекрови, Катерина мрачно смотрела на растворяющийся под губкой жир на тарелках. То, что Серафима Пантелеймоновна не сочувствовала Семенычу, вызывало в Кате негодование. «Жесткая бабка, кремень. Конечно, ей-то что? Мы с ней всем семейством как с писаной торбой носимся. Подай, принеси, только скажи. А она ухмыляется, за ниточки дергает и оскорбления как ордена раздает. За лень, за дурость, за алкоголизм. Обидно. У нее их в запасе – на все случаи жизни. Вот если бы ей одной остаться, посмотрела бы я на нее, с нее бы быстро вся генеральская спесь слетела…» – думала невестка, в глубине души стыдясь своих злобных мыслей. Хоть мысли были и недобрые, однако представить Серафиму несчастной у Катерины не получалось. Не та женщина, не тот формат.

Катерина вдруг поняла, даже сойди все человечество на нет, старуха бы не отчаялась. Все равно бы нашла, кем командовать, и с ней непременно кто-нибудь бы носился. Серафима Пантелеймоновна обладала поразительной способностью приспосабливаться, умела полюбить любую свою реальность. Она шла через невзгоды напролом, счастливо улыбаясь судьбе.

Катерина домыла посуду и, приняв решение приготовить на обед таратор[12], отправилась в сад. Дед тоже любит холодный суп, вспомнила она. Обрадуется. Таратор на кислом молоке, Серафимин рецепт, объедение. Настроение у Катерины незаметно исправилось, и она тихонечко запела что-то себе под нос.

Бабка с интересом наблюдала за невесткой. «Ишь сердобольная выискалась. Увидела человеческую немощность, сконфузилась. Как она себе, интересно, идеальную старость представляет? Видимо, как у меня, все хором пашут на старую барыню, а она ими в свое удовольствие помыкает. Только мне их работы и даром не нужно. Много я с этого огорода одна съесть могу? Закатки все в Ростич с ними едут, и дом я с собой на тот свет не заберу. Все им и останется, для них и стараюсь. Сейчас привычку работать на земле не получат – потом, если даже захотят, не смогут. Зато хлопот с ними невпроворот, и душа все время не на месте».

Серафима горько вздохнула, думая о Николае. Ест что попало, много пьет, курит до одури, а потом сутками лежит с давлением. Старость никогда не бывает счастьем, в лучшем случае это покой. У Серафимы Пантелеймоновны покоя не было, а у Семеныча, по ее мнению, он был.