Ради неё

Я сразу убираю ладонь с его груди.

Роман отпускает моё запястье, но остаётся рядом. Он только что произнёс слова, которых я ждала двенадцать лет. Ждала в первые месяцы после расставания, когда просыпалась среди ночи и тянулась к телефону. Потом — когда случайно видела на улице похожий автомобиль или слышала его имя. Со временем ожидание прошло. Я научилась жить без объяснений, без извинений и без Романа.

И вот он стоит посреди затопленной кондитерской в тесном кителе моего будущего пекаря и сообщает, что любит меня.

Никакой радости.

Только злость, желание и сотня вопросов, на которые уже поздно отвечать.

— Не говори этого.

— Почему?

— Потому что любовь не выглядела так, как та ночь в клубе.

Роман проводит ладонью по влажным волосам. Потом расстёгивает верхнюю пуговицу кителя. Ему тесно, жарко, ворот давит на шею. Смотреть туда я себе запрещаю. Я уже достаточно посмотрела на его голую грудь через мокрую рубашку и теперь расплачиваюсь за это напряжением внизу живота.

— Я был пьян и в ярости, — произносит он. — Увидел запись, где другой мужчина целует женщину, которой я собирался сделать предложение. Кристина знала, куда ударить.

— И ты с готовностью подставился.

— Да.

Прямой ответ заставляет меня замолчать.

Роман мог бы снова сослаться на алкоголь, ревность и поддельное видео. Мог бы объяснить, что Кристина сама села на его колени, а он просто позволил. Только мы оба помним его руки на её талии.

— Ты хотел с ней переспать? — спрашиваю я.

Его лицо становится жёстким.

— Вера…

— Ответь.

— Я хотел причинить тебе боль.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

— Удобно.

— Я не обсуждаю ту ночь в затопленном помещении, когда ты стоишь передо мной без белья.

Жар бросается в лицо.

— Вы сами начали говорить о любви.

— А ты предложила снять рубашку.

— Уходи.

Он смотрит на меня несколько секунд, затем наклоняется за пальто.

— Хорошо.

Я ждала спора. Приказа выслушать. Попытки остаться под предлогом ремонта. Его спокойное согласие задевает сильнее.

Роман складывает мокрую рубашку в пакет, берёт пиджак и направляется к выходу.

— Ты так и не ответил, — говорю ему в спину.

— На какой вопрос?

— Зачем полез в городскую программу после того, как увидел мою фамилию?

Он оборачивается.

— Хотел проверить, осталось ли между нами хоть что-то.

— И что же вы обнаружили, господин мэр?

Взгляд опускается к моей груди, прикрытой тонким кителем, затем возвращается к лицу.

— Что ты до сих пор дрожишь, когда я к тебе прикасаюсь.

— Моё тело помнит мужчину, с которым я жила два года. Большого открытия вы не совершили.

— Тело не дрожит от каждого бывшего мужчины через двенадцать лет.

— У меня нет привычки встречаться со всеми бывшими в мокром виде посреди ночи.

— Их было много?

— Достаточно.

— Сколько?

— Вас это не касается.

Роман возвращается. Кладёт вещи на кресло и останавливается передо мной.

— Ты их любила?

— Одного пыталась.

— Получилось?

— Нет.

Он выдыхает. Тихо, но я слышу. Значит, ему приятно. Хорошо хоть победную улыбку не изобразил, иначе я бы сама вытолкала его на улицу в чужом кителе.

— А спала с ними? — спрашивает он.

— Мне было тридцать пять, когда закончились последние отношения. Как вы думаете?

— Хочу услышать.

— Да, Роман. Я спала с другими мужчинами. Имею право. Мы расстались двенадцать лет назад.

Мышца на его щеке дёргается.

— Удовольствие получала?

Вопрос грубый. Личный. От него внутри поднимается горячая волна, которую приличная женщина должна принять за возмущение. Только я хорошо знаю собственное тело и обманывать себя давно перестала.

Это ревность.

Его и моя.

— Иногда.

— Они знали, как ты любишь?

— Что именно?

— Когда мужчина держит тебя за бёдра. Когда не разрешает закрывать лицо. Когда заставляет просить.

Становится трудно дышать.

Роман помнит. Конечно, помнит. Я тоже храню слишком много подробностей. Его язык между моих ног. Пальцы внутри меня. Ладонь на животе, когда он входил глубже и смотрел, как я теряю контроль.

— Хватит.

— Сама спросила, что осталось между нами.

— Я услышала ответ.

— Нет. Ты снова собираешься закрыть дверь и решить всё за двоих.

— В ту ночь вы оставили мне мало вариантов.

— Сейчас их больше.

Он стоит так близко, что колени слабеют от одного запаха его кожи. Мне тридцать семь. Я взрослая женщина, способная отделить желание от любви, воспоминания от будущего и твёрдый член под мужскими брюками от хорошего характера его владельца.

Последнее уже сложнее.

Я хватаю Романа за ворот тесного кителя и целую.

Сама.

Его губы остаются неподвижными ровно одну секунду. Потом ладонь ложится на мой затылок, пальцы сжимаются в волосах, и Роман отвечает так, что я ударяюсь поясницей о стойку.

Он целует жадно. Властно. Я открываю рот, впускаю его язык и сразу вспоминаю всё, что так старательно забывала. Как он любит прикусывать нижнюю губу. Как держит голову, лишая возможности отступить. Как дышит через нос, когда возбуждение уже мешает сохранять терпение.

Мои пальцы скользят по его шее, забираются под ворот. Кожа горячая. Под ладонями двигаются мышцы.

Роман прижимается бёдрами. Я чувствую через ткань его брюк твёрдый член. Тело отзывается сразу: внизу живота тянет, между ног становится влажно.

Он отрывается от моих губ и целует шею.

— Ром…

— Скажи остановиться.

Вместо ответа запрокидываю голову.

Он с шумом втягивает воздух, расстёгивает две пуговицы моего кителя и запускает ладонь под ткань. Большой палец проводит по соску. Я вздрагиваю, цепляюсь за его плечи.

— Всё ещё тело помнит? — спрашивает он у самого уха.

— Замолчи.

— Как скажешь.

Он снова целует меня. Ладонь сжимает грудь, пальцы растирают затвердевший сосок. Я стону ему в рот. Тихо, но Роман слышит и отвечает движением бёдер. Его член давит туда, где уже горячо и мокро.

Одна моя рука сама опускается по его животу.

Доходит до ремня.

Роман перехватывает запястье.

— Если коснёшься, я тебя здесь раздену.

Голос хриплый, тяжёлый. Он не пугает. Я знаю: достаточно одного слова, и Роман остановится. Даже сейчас, когда его дыхание сбилось, а пальцы сжимаются на моей груди.

Именно это возвращает разум.

Я смотрю на размокшие коробки, мокрый пол, чужой китель и его пальто на кресле. За окнами горят фонари. В любой момент может вернуться сантехник или охранник.

Главное даже не это.

Если я позволю ему продолжить, утром между нами останется всё та же ночь двенадцатилетней давности. Только к ней добавится секс в кондитерской, который ничего не исправит.

— Остановись.

Роман сразу убирает руку.

Делает шаг назад, поправляет мой китель и застёгивает пуговицы. Пальцы двигаются медленно. На второй пуговице он задерживается, большим пальцем касается кожи над грудью.

— Я остановился.

— Спасибо.

— Благодарить за это не нужно.

Он берёт свои вещи. На этот раз я его не удерживаю.

У двери Роман надевает пальто поверх тесного кителя. Выглядит это странно. Серьёзный мужчина, мэр города, дорогая одежда и вышитая фиалка на груди.

— Завтра вернёшь форму, — говорю я.

— Постираю и верну.

— Я сама постираю.

— Боишься, что останется мой запах?

— Боюсь, что вы испортите ткань.

Он усмехается.

— В восемь будет сантехник.

— Я помню.

— И я тоже приеду.

— Зачем?

— Верну китель. Узнаю, что с ремонтом. Поцелую тебя ещё раз.

— Последний пункт исключите.

— Посмотрим.

— Здесь нечего смотреть.

Его взгляд опускается к моим губам.

— Есть.

Он уходит.

Я запираю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. Губы горят. Сосок ноет после его пальцев. Между ног влажно, и это уже нельзя списать на прорванную трубу.

Прекрасно, Вера Сергеевна. Просто замечательно. Стоило бывшему мужчине снять рубашку, признаться в любви и правильно взять тебя за грудь, как двенадцать лет разумной жизни временно потеряли значение.

Домой приезжаю в третьем часу. Принимаю горячий душ, ложусь и долго смотрю в потолок.

Тело требует продолжения.

Я могла бы открыть ящик тумбочки, достать вибратор и снять напряжение. Взрослые одинокие женщины именно для этого и покупают полезные приборы, а не для украшения мебели.

Но стоит закрыть глаза, я вижу Романа. Его мокрую рубашку. Тёмные глаза. Руку под моим кителем.

Если сейчас начну ласкать себя, кончу с его именем.

Такого удовольствия он сегодня не заслужил. Даже если об этом никогда не узнает.

Утром я выгляжу так, словно всю ночь спасала кондитерскую от потопа, а затем боролась с собственным половым влечением. Собственно, этим я и занималась.

Сантехник приезжает в восемь. В восемь двадцать появляется Роман. На нём тёмные брюки, чёрная водолазка и серое пальто. В руке бумажный пакет.

— Ваш китель, — сообщает он.

— Уже постиран?

— Высушен и выглажен.

— Вы сами?

— У меня есть помощница по хозяйству.

Разумеется. Вряд ли мэр города стоял ночью у гладильной доски и рассматривал фиалку, пришитую на его груди.

Он передаёт пакет. Наши пальцы соприкасаются, и я сразу забираю руку.

— Ещё здесь документы, — добавляет Роман. — Городские сети подтвердили, что ключ от распределительного шкафа использовал начальник участка. Он получил перевод от «СеверСтроя».

— Его задержали?

— Пока даёт показания. Мощность подключат законно в течение трёх дней.

— Трёх?

— Город признал ответственность.

— Вы ускорили решение?

— Я потребовал соблюдать срок аварийного восстановления.

— То есть ускорили.

— Вера, если хочешь отказаться, напиши заявление. Будешь ждать общую очередь.

— Не хочу.

— Тогда скажи спасибо.

— Спасибо, господин мэр.

— Совсем другое дело.

Он смотрит на мои губы. Я сразу понимаю, что вспоминает вчерашний поцелуй.

— Вы обещали узнать, как идёт ремонт, — напоминаю я. — Сантехник в подсобке.

— Я ещё кое-что обещал.

— Это было ваше одностороннее решение.

— А вчера ты поцеловала меня сама.

— Проверяла одну теорию.

— Результат устроил?

— Нет.

— Меня тоже. Слишком быстро закончила.

За спиной звенит колокольчик над входной дверью.

Я поворачиваюсь.

В кондитерскую входит высокая светловолосая женщина в белом кашемировом пальто. Она снимает тёмные очки, окидывает взглядом зал, задерживается на Романе и улыбается.

Кристина.

— Вот уж не думала, что застану вас вместе, — произносит она. — Хотя кого я обманываю? Именно за этим и приехала.