Сквозь тяжелую, вязкую пелену сна я почувствовала, как меня тянут назад.

Моя спина впечаталась во что-то большое, твердое и невыносимо горячее. Сильная рука собственнически легла поперек моего живота, прижимая к себе с такой силой, словно я могла раствориться в воздухе.

Я резко открыла глаза.

В спальне стояла непроглядная темнота, лишь сквозь щель в плотных шторах пробивался тусклый свет уличного фонаря. Мои ноздри тут же уловили терпкий, тяжелый запах виски. Он исходил от мужчины, который прямо сейчас уткнулся носом куда-то между моей шеей и плечом, тяжело и неровно дыша.

Я скосила глаза на электронные часы на тумбочке. Пять утра.

Мое сердце сжалось. Он всё-таки приехал ко мне. После всего того кошмара, который обрушился на него днем в офисе Артура, после предательства Паши и Риты, он напился, но пришел туда, где была я.

Я осторожно накрыла его тяжелую ладонь своей и повернула голову.

— Ты как?

Марк шумно втянул воздух, зарываясь лицом в мои волосы.

— Еще раз соврешь мне, белка, и я за себя не ручаюсь, — его голос звучал глухо, с сиплым, алкогольным хрипом. Он чуть подался вперед и мягко, обжигающе поцеловал меня в открытое плечо.

Я прикусила губу.

— Ну, теоретически я не врала, а просто не рассказала.

Марк замер. Его рука на моем животе напряглась.

— Тогда перефразирую, еще раз мне что-то не расскажешь, и я за себя не ручаюсь.

«Ну блиииин», — мысленно простонала я про себя, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Я инстинктивно прикусила щеку с внутренней стороны. Моя реакция — эта секундная заминка, выдали меня с головой.

Марк резко поднялся, опираясь на локоть, и навис надо мной.

— Так, — угрожающе медленно тянет, сканируя мое лицо. — Слушаю.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бежит холодок. Перед глазами тут же встало заплаканное лицо Риты, ее трясущиеся руки.

— Не могу.

— Аня!

Он резко вскакивает с кровати. Его ведет в сторону — алкоголь всё-таки берет свое, он тяжело качается, но чудом удерживается на ногах, опираясь рукой о край матраса.

— Ну ты серьезно? Добить меня хотите⁈

Видеть его таким — сломленным, пьяным, потерявшим опору — было невыносимо. Я села на кровати, натягивая на себя одеяло.

— Давай завтра поговорим, как протрезвеешь. Рита сама тебе всё расскажет.

Марк замирает. Его брови сходятся на переносице в жесткую складку.

— Опять Марго?

— Она сказала, сама всё расскажет. Правда, Марк. Ну некрасиво будет, если я сейчас всё разболтаю. Это её жизнь, дай ей шанс исправить всё самой.

Он молчит.

Смотрит на меня сверху вниз долгим, тяжелым, раскаленным взглядом.

— Раздевайся.

Это звучит не как просьба. Это приказ. Короткий, хлесткий, брошенный низким, вибрирующим баритоном.

Я растерянно моргаю.

— Что?

— Раздевайся, Аня, — он делает шаг ко мне, нависая над кроватью. Глаза полыхают абсолютно диким, голодным огнем. — Я

уже

за себя не ручаюсь.

Мое сердце срывается в бешеный галоп.

Я смотрю на его напряженные плечи, на расстегнутую рубашку, из-под которой виднеется литая грудь, и понимаю, что спорить сейчас бесполезно.

Да и, если честно, не хочется.

Дрожащими пальцами стягиваю с себя тонкую майку.

Ткань скользит по коже, и я отбрасываю ее куда-то в сторону. В комнате повисает звенящая тишина, прерываемая лишь нашим тяжелым дыханием.

Его взгляд становится еще темнее, скользя по моему телу. В этих глазах нет ни капли прежнего спокойствия — только первобытный инстинкт, заставляющий меня дрожать то ли от страха, то ли от сладкого предвкушения. Воздух вокруг словно наэлектризован, каждый вдох дается с трудом.

Не разрывая зрительного контакта, он медленно стягивает с себя рубашку и небрежно бросает ее на пол. Затем его пальцы опускаются к пряжке. Резкий металлический щелчок бьет по нервам. Я завороженно смотрю, как он вытягивает из шлевок темный кожаный ремень и складывает его пополам.

— Заведи руки за голову, — хрипло, почти рыча, командует он.

— Что?

— Поиграем белка.

По телу разливается сладкий, тягучий жар.

Я даже как-то оживилась, сонливость как рукой сняло.

Господи, да я ведь всегда мечтала о чем-то подобном! Фантазировала втайне, представляла, как он перехватывает контроль, берет надо мной абсолютную власть, связывает, подчиняет… Но я жутко стеснялась даже заикнуться ему об этих своих темных желаниях. А сейчас… сейчас всё происходило само собой.

— Серьезно?

— Я серьезен как никогда, — хрипло выдыхает он, и в его голосе вибрирует такая первобытная, мужская уверенность, от которой низ живота мгновенно сводит горячей судорогой. Одной рукой он властно перехватывает мои запястья, а второй быстро и уверенно оборачивает вокруг них жесткую кожу ремня, надежно фиксируя мои руки.

Толкает меня обратно на подушки.

Кожаная петля надежно, но безболезненно фиксирует запястья. Я пытаюсь пошевелить ими, и от этого легкого трения кожи о кожу по спине бежит дрожь возбуждения.

Марк нависает сверху.

В его глазах плещется безумие.

Никакого контроля, никакого холодного расчета генерального директора. Сейчас передо мной хищник, сорвавшийся с цепи, пьяный от алкоголя, злости и желания.

Таким я его не знала.

Он опускает голову, и его губы касаются моей шеи. Горячее, сбитое дыхание обжигает кожу.

— Что она тебе сказала? — шепчет он прямо в пульсирующую венку, а его ладонь медленно, дразняще скользит от моего колена вверх по бедру.

— М-марк… — мой голос дрожит и ломается. — Я обещала…

Его пальцы достигают внутренней стороны бедра, едва касаясь самых чувствительных мест, и тут же отстраняются, вычерчивая круги на животе.

— Неправильный ответ, белка.

Он наклоняется ниже.

Его рот захватывает затвердевший сосок, влажно сжимая его, пока пальцы другой руки скользят между моих ног.

Я судорожно выгибаюсь навстречу его руке, ожидая привычного, уверенного напора, но он действует иначе. Он едва-едва касается меня. Легко. Невесомо.

В его движениях нет ни капли грубости. Он не причиняет мне боли, нет. Марк никогда бы не сделал мне больно. То, что он делает сейчас, — это не насилие, это изощренная, сводящая с ума пытка.

Его пальцы находят мой центр, и он начинает медленный, тягучий ритм. Мое дыхание срывается на стон. Я ерзаю на простынях, пытаясь насадиться на его руку глубже, получить больше, но он тут же меняет угол, отстраняется, оставляя меня жадно глотать воздух.

— Рассказывай, — рычит мне в губы, переходя на страстные, рваные поцелуи. Вкус виски, горечи и мужской одержимости заполняет меня целиком.

— Не-е-ет, — скулю, дергая связанными руками. — Пожалуйста, Марк…

— Пожалуйста — что? — он снова опускает руку ниже, на этот раз проникая внутрь одним пальцем, большим лаская клитор. Ритм ускоряется.

Перед глазами начинают плясать цветные пятна. Мое тело, истосковавшееся по нему, отзывается мгновенно. Волна удовольствия начинает закручиваться тугой пружиной где-то внизу живота. Еще немного, еще чуть-чуть…

И вдруг он останавливается.

Просто убирает руку. Совсем.

— А-ах! — из моего горла вырывается полувсхлип-полукрик отчаяния. Тело горит, нервы натянуты как струны, требуя разрядки, которую у меня так жестоко отняли.

Он нависает надо мной, опираясь на локти. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд — темный омут, в котором мерцают искры издевки и дикого голода. Он смотрит на мое лицо, на вздымающуюся грудь, на прикусанные губы.

Боже…

Ему нравится моя беспомощность. Он упивается ею.

— Что такое, малыш? Чего ты хочешь? — издевательски ласково тянет он, проводя костяшками пальцев по моей щеке.

— Ты… ты издеваешься надо мной… — тяжело дышу, извиваясь на кровати. Внутри всё ноет от нереализованного желания. Пустота между ног пульсирует, требуя его прикосновений.

— Я же сказал, что не ручаюсь за себя. — Он наклоняется и проводит языком по моей ключице, заставляя меня снова выгнуться в дугу. — Расскажи мне всё, Аня. И я дам тебе то, что ты хочешь. Одно твое слово, и я заставлю тебя кончать так долго, что ты забудешь свое имя.

— Это шантаж, Соболев… — хнычу, кусая губы.

— Это допрос с пристрастием.

Он снова опускает ладонь на мой живот, спускаясь ниже. На этот раз он не использует пальцы. Он сдвигается вниз, раздвигая мои колени шире, и я чувствую горячее дыхание там, где я горю сильнее всего.

Его язык касается меня — влажно, уверенно, точно по оголенному нерву. Я вскрикиваю, вскидывая таз.

Марк обхватывает мои бедра жесткой хваткой, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Он терзает меня губами и языком, доводя до исступления.

Сладкая дрожь снова накатывает, сметая все мысли. Беременность Марго, ссоры, обиды — всё стирается, распадается на атомы под его напором. Я бьюсь в его руках, стону, умоляю:

Разрядка уже так близко.

Я чувствую искры на кончиках пальцев, мышцы сокращаются в предвкушении взрыва…

И он снова отстраняется.

— Нет! — я чуть ли не плачу, открывая глаза.

Марк поднимается, тяжело дыша, и смотрит на меня сверху вниз. Его волосы растрепаны, а глаза горят победным, сумасшедшим огнем. Он знает, что делает со мной. Он видит, как я сгораю заживо.

— Рассказывай.

Он расстегивает брюки.

— Ты сведешь меня с ума… — шепчу, понимая, что проиграла. В этой игре у меня не было ни единого шанса.

Новый, дикий, необузданный Марк пугал меня, но в то же время возбуждал до такой степени, что я готова была продать душу дьяволу, лишь бы он сейчас оказался во мне.

И он это знал.

Знал и наслаждался каждой секундой своей тотальной, абсолютной власти.

Он избавляется от последних элементов одежды с какой-то пугающей, хищной грацией. Воздух в спальне становится настолько плотным, что его тяжело вдыхать.

Марк нависает надо мной.

Его широкие плечи заслоняют тусклый свет ночника, а взгляд, еще секунду назад горевший безумным азартом, вдруг становится пронзительно-серьезным. Сканирующим. Он опирается руками по обе стороны от моего лица и медленно наклоняется.

— Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда, белка? — его голос звучит низко, вибрируя где-то в самой глубине его груди.

Я судорожно сглатываю, глядя в эти черные, непроницаемые омуты, и киваю.

Конечно же, я знаю. Это Марк. Мой диктатор, мой личный кошмар и моя единственная защита. Он может довести меня до исступления, может разрушить мою нервную систему, но он никогда не сделает мне по-настоящему больно.

— И ты знаешь, что всегда можешь меня остановить, и я остановлюсь… — чеканит каждое слово, фиксируя мой взгляд, требуя вербального подтверждения.

— Да. Да, Марк.

Его губы трогает жесткая, удовлетворенная усмешка.

— Хорошо.

Он перехватывает мои бедра своими большими, горячими ладонями. Жестко. Бескомпромиссно. И входит в меня. На всю длину, одним слитным, сокрушительным толчком.

Из моего горла вырывается стон.

Тело, уже раскаленное его предыдущими ласками и измученное ожиданием, отзывается мощнейшей вспышкой. Я инстинктивно дергаюсь навстречу готовая отдаться этому ритму, готовая получить разрядку прямо сейчас.

Но Марк замирает.

Он стискивает зубы, на шее вздуваются вены. Он заставляет себя остановиться, когда мы оба находимся на самом краю.

— Куда торопишься?

Он начинает двигаться. Медленно. Тягуче. Выверенно до миллиметра. Каждый его толчок — это пытка чистым удовольствием. Я смотрю на него снизу вверх и вдруг понимаю, с какой сокрушительной силой он всё это время себя сдерживал.

Всю эту правильную, стерильную жизнь. Весь его самоконтроль, вся эта бетонная броня, которой он отгораживался от мира и от своих чувств ко мне, сейчас рухнула.

Ему

нравится

это.

Боже, он в абсолютном, животном восторге от того, что делает со мной. Я вижу это в его расширенных зрачках, в том, как раздуваются его ноздри, в хищном оскале, исказившем его красивое лицо.

Темп нарастает.

Становится жестким, первобытным. Кровать под нами жалобно скрипит.

Марк наматывает прядь моих растрепанных волос на кулак, чуть оттягивая мою голову назад, заставляя выгнуть шею. Его губы обжигают кожу. Зубы смыкаются на моем плече — не больно, нет, это легкий, дразнящий, звериный укус, от которого адреналин взрывается в венах.

Он покусывает ключицы, шею, оставляя влажные, горячие следы, распаляя меня до состояния полного невменоза.

— Марк… Марк, пожалуйста!

Напряжение внизу живота скручивается в тугую, звенящую спираль. Искры бьют по нервным окончаниям. Еще пара толчков, и я сорвусь.

— Рассказывай, Аня. Что с моей дочерью? — требует он, не сбавляя темпа, но намеренно не задевая ту самую точку, которая нужна мне для разрядки.

— Не сейчас! Умоляю! Дай мне…

— Нет.

Он резко меняет позицию. Жестко перехватывает мою правую ногу и закидывает ее себе на широкое плечо, кардинально меняя угол.

Я вскрикиваю. Проникновение становится настолько глубоким, настолько ошеломляюще точным, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Он делает несколько глубоких, мощных выпадов, доводя меня до самой грани. Мое дыхание останавливается. Я готова закричать, мышцы уже начинают сокращаться для оргазма…

И он снова замирает. Просто останавливается, удерживая меня на этом мучительном пике, не давая упасть.

— Соболев… я ненавижу тебя, — всхлипываю, дергая связанными руками, по лицу катятся слезы от бессилия и переизбытка чувств.

— Говори, белка. Одно предложение, и я отправлю тебя в космос.

Он делает одно короткое, дразнящее движение бедрами. Прямо по оголенному нерву.

Меня выгибает дугой. Я не могу больше терпеть. Моя хваленая выдержка, моя лояльность к Рите, всё это стирается в пыль под давлением его животного магнетизма и… и этой невыносимой, сладкой пытки.

Я ломаюсь.

Больше не могу держать эту тайну, не тогда, когда мое тело буквально плавится в его руках, умоляя о пощаде. По щекам катятся горячие слезы — от бессилия, от стыда перед подругой и от того, как сильно, до одури, я хочу этого мужчину.

— Она беременна! — выкрикиваю, срываясь на рыдания. — Рита беременна! Восемь недель! И она понятия не имеет, от кого!

Его черные глаза вспыхивают триумфальным, дьявольским огнем.

— Умница, — хрипло, с глубоким удовлетворением выдыхает он мне прямо в губы.

И он сдерживает свое обещание. Тормоза отказывают окончательно.

Марк меняет угол с такой пугающей, первобытной резкостью, что я вскрикиваю. Он опускает мою ногу со своего плеча, жестко подхватывает меня под ягодицы, приподнимая таз, и его рука скользит между наших тел.

Я жду привычного ритма, но он делает то, чего не делал никогда раньше. Его проникновения становятся короткими, но невыносимо точными, бьющими в одну-единственную, скрытую точку глубоко внутри, а большой палец одновременно с этим начинает жестко, безжалостно ласкать мой пульсирующий центр.

Это слишком. Это просто перегрузка всех систем.

Внизу живота вдруг начинает собираться что-то странное. Не просто привычное натяжение перед оргазмом, а тяжелое, горячее давление. Словно внутри меня натягивается тетива, готовая лопнуть, и вместе с ней поднимается обжигающая, жидкая волна.

Мне на долю секунды становится страшно. Я никогда такого не чувствовала. Это распирающее чувство полноты пугает, мне кажется, что я теряю контроль не только над разумом, но и над собственной физиологией.

— Марк… Марк, стой, мне кажется, я… я сейчас… — панически лепечу, пытаясь сдвинуть бедра, чтобы сбежать от этого пугающего, нарастающего давления.

Но его хватка железобетонная. Он прижимает меня к себе, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

— Давай, белка. Отпусти всё, — рычит, ускоряя этот сумасшедший, выверенный ритм до предела. — Отдай мне всё.

И дамбу прорывает.

Мой крик, громкий, неконтролируемый, тонет в его губах, когда он впивается в мой рот. Оргазм бьет меня с такой сокрушительной, нечеловеческой силой, что перед глазами всё слепнет. И вместе со спазмами, сводящими мышцы, из меня вырывается горячий, неконтролируемый поток.

Я бьюсь в его руках, пока эта раскаленная волна выплескивается из меня, затапливая всё вокруг, пропитывая смятые простыни. Вспышка следует за вспышкой, тело бьет крупной дрожью, и я просто растворяюсь в этом жидком, слепящем экстазе, не в силах даже вдохнуть.

Сквозь гул собственной крови в ушах я чувствую, как Марк делает несколько последних, сокрушительных толчков и с глухим, гортанным стоном изливается в меня, наваливаясь всем своим тяжелым, влажным от пота телом на мою грудь.

Мы лежим так, наверное, целую вечность.

Только звук нашего сбитого, хриплого дыхания и стук двух бешено колотящихся сердец. Я лежу с закрытыми глазами, не чувствуя ни рук, ни ног. Мой мозг, переживший только что короткое замыкание, медленно начинает перезагружаться.

Я чувствую влагу под собой. Её слишком много. Нереально много.

До меня медленно, по кусочкам доходит осознание того,

что

именно сейчас произошло. Мой организм, который всегда работал как швейцарские часы, выдал реакцию, о которой я только читала.

Открываю глаза.

Марк приподнимается на локтях, нависая надо мной. Его волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, а во взгляде, устремленном на меня, плещется абсолютное, собственническое обожание. Он опускает взгляд ниже, оценивая масштаб «катастрофы» на своих дорогих простынях.

Я делаю глубокий, рваный вдох, пытаюсь пошевелить всё еще привязанными к спинке кровати руками, и смотрю ему прямо в глаза.

— Вот что ты натворил, — хрипло, всё еще дрожащим от спазмов голосом выдыхаю я. — Живо развяжи меня.

Марк не торопится.

Его губы медленно расползаются в самодовольной, дьявольской усмешке. Он наклоняется, мягко, почти трепетно целует меня в припухшие, искусанные губы, смакуя мой вкус, а затем тянется одной рукой.

Кожаный ремень ослабевает, выпуская мои затекшие запястья.

— Я сделал ровно то, что и хотел, — бархатным, глубоким баритоном произносит он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мою ладонь к своим губам. Его темные глаза вспыхивают дерзким, победным огнем. — Уверен, твой адвокат до такого тебя не доводил.