Аня.

Воздух в кабинете стал таким густым, что его тяжело было втягивать в легкие. Я знала Марка. Знала, как он маниакально помешан на контроле, как ненавидит ложь, как жестоко карает за предательство. Прямо сейчас, на моих глазах, рушился его мир.

Фундамент, на котором стояла его жизнь, рассыпался в труху: лучший друг, единственная дочь, идеальный зять — все оказались фальшивкой.

Но я не собиралась врать ему. Больше никаких недомолвок. Мы уже заплатили за них слишком высокую цену четыре года назад.

Я расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— О том, что они с Пашей вместе — еще до моего отъезда в Делфт, — ровно и четко произнесла я. — А о том, что брак фиктивный — больше месяца назад. Случайно увидела их в ресторане.

Марк замер.

Его лицо, и без того напряженное, словно покрылось серой цементной коркой. Желваки перестали играть на скулах. Он просто окаменел. В его темных глазах, направленных на меня, начало медленно, страшно расползаться осознание абсолютного, тотального одиночества.

— И не сказала мне?

— Это была не моя тайна, Марк.

Он усмехнулся.

Это был короткий, надломленный звук, в котором не было ни грамма юмора. Это был звук ломающейся стальной балки.

— Не твоя тайна, — повторил он, медленно кивая самому себе. — Потрясающе.

Он сделал шаг назад. Отстранился от меня, от Риты, от Артура. Пространство между нами вдруг показалось непреодолимой пропастью.

— Значит, я здесь единственный идиот, — констатировал Марк, обводя нас всех потухшим, страшным взглядом. — Вы все всё знали. Все, блять, всё знали. Играли свои роли, улыбались мне за ужинами, кивали, а за спиной держали меня за слепого, конченого кретина.

— Папочка, пожалуйста… — Рита снова рванулась к нему, захлебываясь слезами, но Артур удержал ее, крепче прижимая к себе.

Марк посмотрел на этот жест. На то, как его родная дочь, его Марго, прячется от него на груди у чужого мужика, с которым у нее даже нет настоящей семьи.

Его губы скривились в горькой, болезненной гримасе.

— Ты так сильно меня боялась, Марго? — хрипло спросил он. Вся его ярость куда-то испарилась, оставив только зияющую, черную пустоту. — Вы все так сильно меня боялись, что предпочли годами вариться в этом дерьме, лишь бы не сказать мне правду? Я для вас кто? Надзиратель? Тюремщик?

— Ты бы не понял! — выкрикнула Рита сквозь рыдания. — Ты бы уничтожил Пашу!

— Я бы, блять, попытался понять! — рявкнул он, и в его голосе прорвалась такая невыносимая боль, что у меня сжалось сердце. — Ты моя дочь! Если бы ты пришла и сказала: «Папа, я люблю его», я бы… да, я бы сломал ему челюсть, но я бы не позволил тебе превращать свою жизнь в этот позорный цирк!

Марк тяжело, со свистом втянул воздух. Провел дрожащей ладонью по лицу.

Он перевел взгляд на меня.

И вот этот взгляд я не забуду никогда.

В нем было разочарование такой силы, что оно физически било под дых. Он смотрел на меня так, словно я только что воткнула ему нож в спину и провернула его.

— А ты… Мой самый «честный» человек. Мой «запас прочности». Ты стояла рядом со мной, спала в моей постели, смотрела мне в глаза… и тоже молчала.

— Марк, я… — сделала шаг к нему, протягивая руку, но он резко, как от огня, отшатнулся.

— Не трогай меня.

Он развернулся. Его спина была напряжена как натянутая струна. Широким, тяжелым шагом он направился к выходу из кабинета.

Я застыла на секунду, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Рит, разбирись со своим мужем и Пашей. И желательно так, чтобы больше никто не пострадал.

Я вылетела в коридор.

— Марк! — крикнула, увидев его широкую спину у лифтов.

Он не обернулся. Просто с силой вдавил кнопку вызова. Створки как раз начали разъезжаться, когда я подлетела к нему, вцепившись в рукав его пиджака.

— Марк, послушай меня!

Он грубо, одним резким движением выдернул свою руку из моей хватки. Шагнул в пустую кабину лифта.

— Выйди, Смирнова. Мне не о чем с тобой разговаривать.

— Я не выйду!

Кабина дрогнула и пошла вниз.

Мы стояли в замкнутом пространстве. Марк отвернулся, глядя на свое отражение в хромированной двери. Желваки на его лице ходили ходуном, грудь тяжело вздымалась. Он был похож на раненого зверя, которого загнали в угол.

— За что ты так со мной, Ань? Я же верил тебе. Только тебе одной.

У меня на глаза навернулись слезы, но я сжала кулаки, заставляя себя говорить твердо.

— Потому что я не имела права ломать ее жизнь, Марк! Да, я знала! Я узнала об этом случайно! Рита умоляла меня молчать. Это была ее тайна, ее боль! Как ты себе это представляешь? Я прихожу к тебе и говорю: «Марк, твоя дочь спит с твоим другом»? Что бы ты сделал⁈

— Я бы решил эту проблему! — рявкнул он, поворачиваясь ко мне.

— Ты бы устроил бойню! Ты бы уничтожил всё вокруг! И Рита знала это! Она боялась не того, что ты поругаешься с Пашей. Она боялась, что ты раздавишь ее саму своим контролем!

Я подошла к нему вплотную. Задрала голову, глядя прямо в его пылающие от боли и гнева глаза.

— Марк, ты не бог. Ты не можешь контролировать всех и вся. Люди совершают ошибки. Рита совершила глупость, выйдя замуж за Артура, но это ее глупость! Ее жизнь! И я молчала не потому, что держала тебя за идиота. Я молчала, потому что я ее подруга. Если бы я предала ее доверие, я бы ничем не отличалась от тех, кто предавал меня.

Он смотрел на меня. Тяжело, не моргая.

— Вы сделали из меня монстра, — с горечью выдохнул он, и эти слова ударили меня сильнее любой пощечины. — В моем собственном доме, в моей собственной семье… я для вас всех просто ебаный тиран, от которого нужно прятаться.

— Ты не монстр. Ты просто человек, Марк. Который слишком сильно любит и слишком сильно давит.

Лифт мягко затормозил на первом этаже. Двери разъехались.

— Мне нужно побыть одному, Ань, — тихо сказал он, выходя в холл. — Поезжай в квартиру, я поеду в дом.

— Марк…

— Пожалуйста, — он остановился и бросил на меня взгляд через плечо. Взгляд абсолютно измотанного мужчины. — Просто дай мне время.

* * *

Я сидела за кухонным островом в нашей с Марком городской квартире и тупо смотрела в чашку с гребаным ромашковым чаем.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось налить себе виски. Хотелось, чтобы алкоголь обжег горло и хоть немного приглушил этот непрекращающийся звон в ушах. Но Ритка, притащившаяся за мной следом, наотрез отказалась пить и мне не дала, заявив, что «нам нужна трезвая голова».

И вот теперь мы пили чай.

Точнее, я смотрела на него, а Рита плакала.

Она плакала уже, наверное, часа полтора. Непрерывно, надрывно, размазывая по лицу остатки туши и комкая бумажные салфетки.

Сначала мне было ее жаль.

Я гладила ее по спине, успокаивала, говорила, что Марк остынет. Но сейчас, слушая ее бесконечные всхлипы, я чувствовала, как внутри меня медленно, но верно закипает глухая, токсичная ярость.

Моя выдержка давала критическую трещину.

Я смотрела на Власову и понимала, что история сделала полный, мать его, оборот. Дежавю било под дых. Снова. Снова из-за ее тайн у меня рушится всё с Марком.

Четыре года назад я потеряла его, потому что скрыла правду о Вере, спасая Ритину шкуру. И вот сегодня, когда мы только-только склеили наш фундамент… я снова стою перед ним в роли предательницы, потому что прикрывала очередной Риткин секрет.

Я сжала пальцы на теплой кружке так, что побелели костяшки, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться и не наорать на нее.

— Он никогда меня не простит, — в сотый раз за вечер простонала Рита, утыкаясь мокрым лицом в сложенные на столе руки. — Ты видела его глаза? Он смотрел на меня так, словно я умерла.

Я тяжело выдохнула, чувствуя, как дергается веко.

— Куда он денется, Рит, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. — Если уж он простил меня спустя четыре года… и тебя простит. Покипит, покрушит мебель, уволит половину офиса, а потом остынет.

Рита подняла голову. Ее глаза были красными и опухшими.

— Он тебя любит, Ань. Это другое, — всхлипнула она, шмыгая носом.

Я раздраженно закатила глаза.

— Вот именно. Это другое. Ты его дочь, Рита! И он уж точно не любит меня сильнее, чем тебя. Его любовь ко мне — это приобретенное, а ты — его фундамент, его кровь. Он ради тебя небоскребы сносил и с нуля строил.

Она нервно комкала мокрую салфетку. В ее взгляде плескалась такая детская, искренняя неуверенность, совершенно не вяжущаяся с образом светской львицы.

— Ты думаешь?

— Не неси чушь, Власова. Конечно! Ты его единственная дочь! Что бы ты ни натворила, за кого бы фиктивно ни вышла замуж и с кем бы ни спала, он никогда от тебя не откажется. Да, ему сейчас больно, его гордость и контроль растоптали. Но он отец.

Рита замолчала.

Она долго смотрела куда-то в пустоту перед собой. Ее грудная клетка прерывисто вздымалась от недавних слез. Она опустила глаза на свою чашку с остывшим чаем, провела пальцем по ободку и вдруг совершенно спокойным, тихим, почти будничным голосом произнесла:

— Тогда надо было, наверное, ему рассказать, что я беременна.