Марк

Она стояла у моего стола, склонившись над распечатками фасадов, и что-то оживленно доказывала двум моим ведущим инженерам. Тонкий карандаш летал над ватманом, голос звучал уверенно, профессионально.

Я сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, и молчал. Я уже даже не пытался вносить какие-то правки в ее проект или спорить. Да и спорить было не с чем — она всё рассчитала безупречно.

Я просто смотрел.

Смотрел на то, как упрямая прядь выбилась из ее сложной прически и упала на бледную шею. На то, как напрягаются тонкие пальцы, сжимающие карандаш. Смотрел и боролся с диким, первобытным, сносящим крышу желанием прямо сейчас рявкнуть на своих инженеров, чтобы они вымелись из кабинета к чертовой матери. Чтобы запереть эту стеклянную дверь. Подойти к ней и просто прижать к себе.

Господи, как же мне не хватает ее объятий.

Это было физическое, выламывающее кости чувство. До скрипа в зубах. До боли под ребрами. Руки чесались дотронуться до нее, почувствовать ее запах — запах яблок, смешанный теперь с дорогим парфюмом, — зарыться носом в ее волосы и забыть обо всем на свете.

Любовь.

Я всегда считал это понятие романтической чушью для слабых. Нестабильной переменной, которая дает сбой в любой системе. Дефектом в несущей конструкции, из-за которого рано или поздно рушится всё здание.

Невозможно так любить человека.

Невозможно позволять кому-то занимать столько места в твоей гребаной голове, чтобы всё остальное теряло смысл.

Но я умудрился вляпаться в это.

С размаху, обеими ногами, прямо в свежий бетон. И вляпался именно в нее. В эту колючую, изломанную, упрямую сибирскую белку. Она стала моим личным, не поддающимся никаким расчетам сопроматом.

— Дырку в ней протрешь, — раздался тихий голос.

Стул рядом со мной скрипнул. Паша опустился на соседнее место, закинув ногу на ногу, и проследил за моим взглядом.

— И лицо у тебя такое, как будто тебе больно, — меланхолично добавил он, даже не глядя на меня.

— Мне больно.

Слова вырвались сами собой. Инстинкт самосохранения и внутренний цензор просто не сработали — настолько я был погружен в свои мысли о ней.

Паша резко повернул голову.

Я моргнул, выдергивая себя из этого морока, и тут же мысленно обматерил себя за потерю контроля.

— Голова раскалывается. Давление, наверное.

— Может, таблетку?

— Может, ты работать пойдешь? У нас согласование смежных сетей горит, а ты мне тут диагнозы ставишь. Сводный план вентиляции сам себя с инженерией не увяжет. Свободен, Паша.

Он усмехнулся, подняв руки в сдающемся жесте, и, бормоча что-то про «невыносимый характер», поднялся со стула.

Я снова перевел взгляд на Аню.

Ее телефон, лежащий на краю чертежного стола, коротко, противно завибрировал. Аня бросила на экран быстрый взгляд, чуть нахмурилась и сбросила вызов, возвращаясь к разговору с инженером.

Через десять секунд телефон завибрировал снова.

Она раздраженно поджала губы, сбросила еще раз. Но аппарат не унимался. Кто-то прорывался к ней с маниакальным упорством.

Аня извиняюще кивнула моим ребятам, взяла телефон, встала из-за стола и направилась к выходу из кабинета.

Я проводил ее взглядом. Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

Сквозь толстое стекло мне было прекрасно видно ее профиль. Я видел, как она смотрит на светящийся экран. Ее лицо было напряжено — она стояла, замерев, словно решаясь, стоит ли отвечать.

И вот она проводит пальцем по экрану. Прикладывает трубку к уху.

На ее губах появляется дежурная, вежливая улыбка. Губы шевелятся, произнося приветствие.

А через секунду…

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Улыбка исчезла. Она не просто сползла — она сломалась. Кожа Ани на моих глазах посерела, приобретая мертвенно-белый, пепельный оттенок. Глаза распахнулись в абсолютном, парализующем, нечеловеческом ужасе.

Ее плечи резко опустились.

Она пошатнулась. Медленно, словно из нее выкачали всю кровь, привалилась плечом к стене. Ее рука безвольно опустилась вдоль тела.

Я даже не помню, как оказался на ногах. Мое кресло с грохотом откатилось назад, ударившись о стеллаж. Инженеры испуганно обернулись, но я их не видел. Перед глазами была только она — медленно сползающая по стене.

Я подорвался к двери, преодолев расстояние за секунду. Рванул на себя тяжелую стеклянную створку.

— Ань? — я оказался рядом с ней прежде, чем она успела осесть на пол. — Аня, посмотри на меня.

Беру ее лицо в свои ладони. Кожа холодная. Она смотрит сквозь меня абсолютно пустым, стеклянным взглядом. В ее расширенных зрачках плещется бездна, а на глазах слезы.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух, словно задыхаясь.

— Мама умерла.