Лагерь мы свернули быстро, без суеты, и в этой скорости не было ни капли паники. Да и откуда ей взяться: каждый в нашем отряде вполне мог постоять за себя, а Мира и вовсе считалась убийцей высшего ранга, так что суматошная беготня смотрелась бы здесь попросту нелепо.

И вот именно поэтому у меня в голове не укладывалось, какого чёрта мы вообще делаем ноги. Я хотел узнать у Миры, что её так напугало, но не успел: она уже растворилась где-то между стволов, проверяя, не ждёт ли нас засада впереди.

Так что расспросы пришлось отложить на потом и заняться сборами. Руки делали привычную работу сами, а голова тем временем была занята другими мыслями: я гадал, какая именно сволочь из Серого Приказа надумала слить наши планы Бездне. Получается, что Жилин был прав, когда твердил, что у них везде свои люди.

Из раздумий меня выцепил недовольный голос Сизого.

— Братан, я не понял, мы чего, реально бежим? — он сматывал чей-то ремень, и когтистые пальцы мелькали так быстро, что ремень сворачивался сам собой, пока хозяин был занят куда более важным делом — возмущением. — Мы же крутые! У нас Мира! У нас ты! У нас, на минуточку, я! От кого мы бежим-то?

— Судя по всему, от тех, с кем даже Мира не захотела связываться, — отозвался я и кивнул в сторону тропы, мол, хватит болтать, грузись. — А когда гепарда предлагает отступить, я предпочту пойти вместе с ней и не задавать лишних вопросов.

Сборы заняли считанные минуты. Одеяла и мешки полетели к сёдлам, ремни затянулись, и каждый закинул себя в седло без лишних слов — все, кроме Сизого, который направился к своему пони.

И это животное досталось ему не случайно. Дело в том, что большие лошади пугали нашего голубя до дрожи в перьях, но признаться в этом он не согласился бы даже под пыткой, а потому всякий раз заводил одну и ту же песню: породистый конь, мол, слишком нервный, слишком резвый и тонкой птичьей души не понимает, тогда как пони — животное серьёзное и основательное.

На деле же всё упиралось в простую мелочь: рядом с конём Сизый доставал макушкой тому до брюха, а с пони они хотя бы глядели друг другу в глаза.

Глаза эти, правда, особой симпатии не выражали. Сизый косился на своего скакуна так, будто подозревал его в тайном сговоре с врагом, а пони отвечал ему тяжёлым, философским взглядом старого работяги, которому опять навязали в напарники свежего болтливого практиканта. Доверия между ними не было с первого дня, и начинать строить его они, похоже, не собирались.

Так что Сизый забрался в седло, повозился, устраиваясь поудобнее, и пони под ним обречённо вздохнул, раздув бока.

«Мудрое решение, господин Морн», — промурлыкал в голове Себастьян, с уютом устраиваясь на моём седле. — «Но, признаюсь, мне и самому интересно, кто там за нами гонится такой…».

— А мне-то как интересно, — ответил я и обернулся к Виктории. — Готова?

Виктория недовольно фыркнула, бросила на меня такой взгляд, что им впору было гвозди заколачивать, и, не удостоив ответом, первой направила коня к тропе.

— Чего-то она не в духе, — заметил я вслух, провожая её глазами. — Наверное, потому что так и не позавтракала.

— Это да, братан, — со знанием дела подхватил Сизый. — Голодная женщина — это дикая женщина. А дикая женщина — это, между прочим, опасная женщина. И что-то вокруг меня в последнее время становится критически много таких женщин. Не к добру это…

— Это дааа, — со вздохом согласился я и тронул коня следом.

Лес у небольшого городка под названием Магнитный оказался из тех угрюмых северных чащ, где деревья стоят так плотно, что между ними держится вечный полумрак, а под копытами не земля, а ковёр из палой хвои, прихваченный первым морозцем и оттого хрусткий, как несвежий сухарь.

Тропа вилась через эту чащу узкой полосой, и Мира заверила, что от нашего маршрута мы отклонимся самую малость, зато уйдём от чужих глаз. Лишний крюк её ничуть не смущал, а раз так, не смущал и меня.

Порядок движения сложился сам собой. Первой шла Виктория: на ней висело несколько артефактов такой цены, что за каждый можно было купить по деревне, и все они умели чуять засады и ловушки, так что лучшего разведчика на острие нам было не сыскать. Следом трусил на своём пони Сизый, за ним держался я, а замыкала цепочку Мира, прикрывая нам спину. Ехали мы неспешно, придерживая коней, чтобы поменьше шуметь и не выдать себя хрустом на весь лес.

Холод здесь стоял ещё злее, чем на равнине, и забирался под одежду с упорством сборщика податей, но меня изнутри грел родовой огонь, так что я мог не думать о способах согреться и спокойно поговорить с гепардой.

Я придержал коня, поравнялся с Мирой и задал вопрос, который вертелся у меня на языке с той самой минуты, как она сказала, что за ней следили.

— Слушай, ты мне можешь честно сказать, какого чёрта мы убегаем? Ты же разобралась бы с этой погоней одним хвостом, да ещё и языка бы взяла для допроса. А вместо этого мы рванули в лес, будто за нами гонится целая армия.

Мира ответила не сразу, будто и сама до конца не понимала, почему мы поступили именно так, а не иначе.

— Понимаешь, какая штука, — заговорила она наконец, и я впервые за всю дорогу услышал в её голосе что-то похожее на растерянность. — Я ведь именно так и собиралась поступить, когда засекла за собой хвост. Я выманила эту парочку из Магнитного, увела их подальше от города, чтобы к ним не подоспело никакое подкрепление, выбрала удобное место за холмом, устроила там засаду по всем правилам — и всё это оказалось впустую.

— В каком смысле впустую?

— В самом прямом. Я бью со всей силы, а удар проходит сквозь них насквозь, будто я машу кулаками в пустоту. Они даже не пытались уклоняться, просто пропускали меня через себя, а потом сами били в ответ. Хотя на их месте я бы постыдилась так драться: эти двое до того нерасторопные, что я при всём желании не представляю, кого они вообще способны достать. Ни разу не попали, представляешь?

Я покосился на неё с подозрением.

— И ты после этого отступила? С чего вдруг? У любой магии есть предел, так что рано или поздно резерв заканчивается. И раз достать тебя они всё равно не могли, оставалось только гонять их по кругу, пока не выдохнутся.

Мира нервно сглотнула.

— Мы провозились двадцать минут, Артём, — глухо произнесла она.

Я мысленно присвистнул. Вот это уже основательно меняло расклад, потому что я примерно представлял себе, какое количество ударов гепард успевает нанести за двадцать минут непрерывного боя. Выходило, что ни моего резерва, ни резерва Виктории на этих двоих не хватит даже близко: на полной выкладке мы вычерпаем себя досуха минут за пять, а они выдержали против Миры двадцать, да ещё и в конце сами вынудили её уносить ноги.

— И как же ты в итоге от них оторвалась?

— Бросила им под ноги артефакт зыбучих песков и выгадала немного форы. Только легче мне от этого не стало ни на каплю. — Она нервно прикусила губу. — Я до сих пор не могу понять, с чем именно столкнулась и откуда в этой невзрачной парочке такая силища. Татуировки у них, конечно, есть, но слабые и недоразвитые, это видно с первого же взгляда. Да и бойцы из них, честно говоря, никудышные, у меня на это глаз намётан.

Где-то в ветвях над нами завозилась и тенькнула мелкая пичуга. Мира на мгновение вскинула на неё глаза, проследила, как та перепорхнула на соседнюю ель, и только потом продолжила, уже спокойнее.

— Для обычной магии Миражей они держатся непозволительно долго. А если это магия Размытия, то меня в дрожь бросает от одной мысли об уровне их резерва. Вот только и здесь всё упирается в те же татуировки, которые ничего подобного не показывают. Не сходится одно с другим, как ни крути. — Хвост за её спиной коротко и недовольно хлестнул по воздуху. — А я очень не люблю лезть в драку с тем, чего не могу понять.

— Значит, ты и сама толком не знаешь, что это было, — подытожил я.

— В том и беда, что не знаю, — призналась она и нехотя качнула головой. — Я перебрала всё, что видела за свою жизнь, и ничего из этого не подошло. Видимо, я раньше с подобным никогда не сталкивалась… — Она повела плечом. — Поэтому сейчас у нас план будет такой: для начала мы попробуем оторваться, а если не получится, то поглядим на них издалека и только потом попробуем ещё раз атаковать.

Прозвучало это настолько здраво и взвешенно, что мне сделалось слегка не по себе. Когда Мира вдруг начинает осторожничать, всем вокруг стоит немедленно насторожиться следом за ней, причём с удвоенной, а лучше с утроенной силой.

Я уже собирался спросить что-то ещё, но Виктория впереди резко натянула повод, и её конь встал так внезапно, что Сизый на своём боевом ко… пони едва не воткнулся ей в круп.

— Слышь, подруга, ты хоть знак какой подавай, когда тормозить собираешься! — возмущённо проворчал Сизый, осаживая своего скакуна.

И тот, что удивительно, поддержал седока обиженным ржанием, явно соглашаясь, что так с порядочными животными не поступают. Эти двое, которые с самого начала путешествия косились друг на друга как кровные враги, вдруг нашли общего обидчика и моментально превратились в спевшийся дуэт. Видать, ничто так не сближает, как возможность хором поныть.

Но Виктория словно и не услышала их возмущения.

— Не поняла, — проговорила она негромко, и в голосе её не было ни вчерашнего раздражения, ни обычной спеси. Одна лишь сосредоточенность.

Её рука сама собой метнулась к груди, к одному из тех дорогих амулетов, что висели на ней гроздью, и пальцы стиснули потемневший серебряный кругляш так, будто пытались выжать из него воду. Виктория замерла, вглядываясь в чащу впереди, туда, где тропа ныряла за плотную стену елей, и я видел, как между бровей у неё залегла напряжённая складка.

Потом она обернулась через плечо и отыскала глазами Миру.

— Там впереди кто-то есть, — сказала она тихо. — Амулет начал нагреваться.

Спешились мы молча, без команды, просто поняли друг друга без слов. Лошадей оставили на тропе под присмотром притихшего Сизого, а сами двинулись вперёд пешком, осторожно переступая через корни и стараясь не хрустеть мёрзлой хвоей. Мира шла первой, я держался следом, Виктория дышала мне в спину, и так, прячась за стволами и пригибаясь под нижними ветвями, мы крались всё дальше и дальше.

Мы держались чуть в стороне от тропы, под прикрытием деревьев, но шли вдоль неё, не теряя из виду, и она всё тянулась и тянулась вперёд, петляла между елей, ныряла в низинки и снова взбиралась на пологие бугры. Метров пятьсот мы отмахали этой крадущейся, выматывающей походкой, на которой каждый шаг приходится выверять, прежде чем перенести на него вес, и я уже начал думать, что Викторию подвёл её хвалёный амулет, когда деревья впереди наконец расступились.

И тогда я увидел их.

Двое всадников стояли прямо посреди тропы, неподвижные, как два столба, и явно поджидали именно нас. Тёмные фигуры в одинаковых тёмных плащах, спокойные, даже не думающие прятаться. И что-то с ними было не так. Что именно, я понять не мог, как ни старался, но это неправильность чувствовалась даже отсюда, издалека.

Я, разумеется, тут же сделал то, что делал всегда, и попробовал прочитать их Оценкой.

Ничего.

Я проморгался и посмотрел ещё раз.

Тот же результат. Точнее, его отсутствие.

— Ну отлично, — пробормотал я себе под нос. — Просто прекрасно.

Мира рядом со мной едва слышно зашипела сквозь зубы.

— Этого не может быть, — выдохнула она, и в её голосе мне снова послышалась растерянность. — Я оставила их позади. Мы шли быстро, тропа одна, в обход тут не пройти, я бы услышала. А они каким-то образом нас обогнали и уже ждут впереди. — Хвост за её спиной нервно хлестнул по воздуху. — Не нравится мне это, Артём. Совсем не нравится. Давай вернёмся, пока они нас не заметили, и поищем другую дорогу.

Мысль была разумная, и я уже почти с ней согласился, но тут за моей спиной Виктория медленно, сквозь зубы, выпустила воздух, и от того, как зловеще это прозвучало, мне сразу стало ясно, что добром дело не кончится.

Ведь как выяснилось, бегать от кого-то дочь Императора абсолютно не любила.

— Да к чёрту! Надоело бегать! — выпалила она, и в голосе её лязгнуло уязвлённое самолюбие, накопленное за всю долгую дорогу от самой Сечи.

И прежде чем кто-то из нас успел вставить хоть слово против, Виктория сорвалась с места. На ходу она стянула с пальца кольцо, резко оттолкнулась от земли и снарядом вылетела вперёд, метров на пять разом, нацелившись на одного из всадников.

Бить она начала ещё в полёте, не дожидаясь, пока ноги коснутся земли. Правая рука с зажатым в кулаке кольцом коротко рубанула воздух, и впереди неё всё разом загустело, как остывающий кисель.

Снег и мёрзлая хвоя на широкой полосе придавились к земле так, будто сверху молча опустили невидимую каменную плиту. Молодую ёлку у тропы согнуло дугой, ствол затрещал, иголки посыпались вниз сплошной зелёной осыпью, а сама земля под всадниками просела и пошла мелкими трещинами. Таким ударом любого обычного человека впечатало бы в грунт тонким неаппетитным блином.

Сидеть в кустах и смотреть, чем всё это кончится, было уже нельзя, и я рванул следом за Викторией. На бегу я выпустил за спиной крылья родового огня, но в спешке не рассчитал замах: рыжий язык пламени плеснул шире, чем надо, лизнул ближайшую ель, и сухая нижняя ветка занялась весёлым потрескивающим огоньком прямо у меня над головой.

— Да чтоб тебя, Морн! — рявкнула Мира, обгоняя меня.

А потом, не сбавляя хода, перелилась на четыре лапы прямо на бегу, гепардом стелясь над мёрзлой хвоёй, и рыжей молнией метнулась вперёд, к всадникам, разом оставив меня позади. Вот только добраться до них она так и не успела, потому что к этому моменту удар Виктории уже дошёл до цели, и стало ясно, что бить, в общем-то, не по кому.

С этими двумя точно было что-то не так. Гравитация прошла сквозь них ровно так же, как до того прошёл удар Миры, не пригнув их к земле ни на палец. Они так и остались стоять в самом центре придавленной полосы, неподвижные и невозмутимые, как два гвоздя, вбитых в доску, и единственное, что в них изменилось, это лёгкая рябь, пробежавшая по их очертаниям, будто кто-то бросил камень в воду, где отражались две фигуры, и отражение на миг повело и смазало.

Зрелище это подействовало даже на Викторию.

— Да чтоб тебя, — выдохнула она, и вот теперь в её голосе впервые звякнуло не самолюбие, а что-то похожее на страх.

А дальше всё пошло наперекосяк, как обычно и бывает, когда грубая сила бьётся о то, что ей неподвластно. Виктория не привыкла, чтобы её дар вот так позорно проваливался в пустоту, а потому разозлилась и поддала ещё, со всей дури, не глядя и не разбирая, куда именно бьёт.

Удар вышел широкий и неприцельный: гравитация выплеснулась во все стороны разом, и теперь к земле придавило уже не двух всадников, а вообще всё вокруг, и меня в том числе.

Меня вжало в мёрзлую хвою так, что колени сами собой подогнулись, и я едва устоял на ногах. Где-то сбоку трещали ветки, обламываясь под незримым прессом, рядом ухнула наземь целая еловая лапа, и весь лес словно разом присел под тяжестью чужого дара.

— Вика, мать твою! Свои! — рявкнул я, с трудом выгребая слова из вдруг отяжелевшего воздуха.

Она спохватилась, и давление тут же схлынуло, отпустив придавленный лес. Вот теперь была моя очередь.

Я развернул за спиной огненные крылья во весь размах и резко свёл их вперёд. С крыльев сорвались десятки огненных перьев, раскалённых росчерков, что с воем рассекли воздух и сплошным веером понеслись к ближнему всаднику. Каждое такое перо прошивало насквозь дубовую доску, а уж все разом они должны были превратить чужака в решето.

Вот только огонь дошёл до цели и попросту исчез, будто я плеснул горящим маслом в бездонный колодец. Ни вспышки, ни копоти, ни хотя бы паршивого облачка дыма. Тёмное пятно плаща лишь качнулось навстречу, словно заинтересовалось моим пламенем, и тут же вернулось на прежнее место, целое и невредимое.

Вот это мне не понравилось больше всего. Выглядело так, будто моему огню там были только рады.

— Какого чёрта они не нападают⁈ — выкрикнул я, посылая в них ещё одну порцию огня.

В тот же миг за спинами всадников из воздуха возникла Мира и несколько раз полоснула их когтями, метя по шее и под лопатки. Без толку. Когти прошли сквозь них, не оставив ни царапины, и Мира отпрянула, скользнула обратно, разом растеряв всю свою уверенность.

А потом эти двое наконец зашевелились.

Они одновременно подняли руки, одним и тем же неторопливым, плавным движением, и воздух между их ладонями вдруг налился глухим, тяжёлым гулом. Прямо на глазах там, в пустоте, начала сворачиваться молния, но не та быстрая злая искра, что бьёт с неба и тут же гаснет, а что-то медленное, плотное и неспешно набирающее силу. Белёсые жилы тока сползались к одной точке, свивались тугим клубком, потрескивали, и от этого треска у меня заныли зубы, а на языке стало кисло, как от меди.

Я никогда не видел, чтобы заклинание готовили так медленно и так основательно, и каждой клеткой чувствовал: когда эта штука наконец сорвётся с их рук, прятаться будет уже поздно.

Мира поняла это раньше меня.

Она рванула что-то с пояса, какой-то невзрачный артефакт, шагнула вперёд и встала прямо между нами и наливающейся молнией, заслоняя нас своей спиной.

— Бегите, — бросила она, не оборачиваясь, и в этом коротком слове не было ни капли надежды на то, что сама она уйдёт следом.

Я сразу понял, что Мира собиралась принять удар на себя и выгадать нам несколько минут времени. Вот только бросать её я не собирался ни за что на свете, и плевать, что это было не самым умным решением из всех возможных.

— Мира, ты с ума…

Договорить я не успел.

Между нами и всадниками сверху посыпались какие-то мелкие круглые штуковины, до боли похожие на обычные яблоки. Они стукнулись о мёрзлую землю, раскатились в стороны и разом лопнули, и вся тропа впереди, вместе с двумя фигурами и их жуткой молнией, в одно мгновение утонула в густом, непроглядном дыму.

Я заозирался, пытаясь понять, откуда это свалилось и кого ещё принесло на наши головы, и тут заметил её.

Сбоку от тропы, под вывороченными корнями огромного дерева, темнел широкий лаз, и из этого лаза выглядывала девушка. Молодая, с круглым простым лицом, она махала нам рукой и беззвучно, одними губами, звала к себе, торопя и указывая в темноту прохода.

Мы переглянулись. Раздумывать и взвешивать было некогда: за спиной, в дыму, наливалась силой та самая молния, и стоило промедлить лишнюю секунду, как она ударила бы нам в спины. Так что выбора нам, по сути, и не оставили.

Поэтому со всех ног рванули к девушке и нырнули вслед за ней в темноту под корнями…