За ним, как стая гончих, вырывались еще два танка и вереница БТР-82А.

Командирский танк на ходу довернул башню. БА-БАХ! Выстрел танкового орудия вблизи — это не звук. Это удар молотом по всему телу. Воздух сжался и ударил в грудь. Снаряд прошил китайский колесный танк, стоявший посреди площади, насквозь. Машина просто исчезла в ослепительном огненном шаре, разлетевшись на куски. Башня врага, кувыркаясь, улетела в окна горящей конторы.

Следом за танками заработали автопушки БТРов. 30-миллиметровые снаряды превратили пространство перед поселком в мясорубку. Стены домов крошились, деревья падали, китайская пехота, еще секунду назад праздновавшая победу, металась в панике, не зная, куда бежать от этого огненного шторма.

А потом небо раскололось. Две «вертушки» Ми-28Н «Ночной охотник» вынырнули из метели, как демоны возмездия. Они зашли на бреющем полете, едва не касаясь колесами верхушек елей, несмотря на плохую погоду. Блоки НУРСов полыхнули огнем. Ракеты с шипением устремились вниз, перепахивая землю, смешивая снег, металл и людей в одну кровавую кашу.

Это было не сражение. Это была казнь. Жестокая, быстрая и неотвратимая расплата за каждого погибшего геолога, за дядю Мишу, за Ильича., Потапенко…

Пашка лежал на спине, глядя в небо. Грохот боя удалялся, китайцы бежали в тайгу, где их уже добивали мотострелки. Он не чувствовал холода. Не чувствовал боли в разбитом плече. Он видел, как снежинки падают на лицо и тают.

К нему подбежал кто-то в маскхалате, начал что-то говорить, трясти за плечо.

— Живой? Братишка, ты живой?

Пашка попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— Мы… отстояли… — прохрипел он.

Перед глазами поплыло. Образ горящего бульдозера, разорванной траншеи Ильича сменялся другим. Солнечный Питер. Набережная. И Светка. Она стояла рядом, живая, теплая, и протягивала ему руку.

«Пойдем домой, Пашка. Война закончилась».

Он закрыл глаза, проваливаясь в спасительную темноту, зная, что когда он проснется, мир будет другим. И в этом новом мире Северный будет стоять.

***

Сознание возвращалось медленно, словно выплывало из густого, черного киселя. Сначала пришел запах, резкий, бьющий в ноздри аромат карболки, спирта и чего-то сладковато-гнилостного. Потом появился звук, приглушенные голоса, звон металла о металл, шуршание ткани.

Пашка открыл глаза. Над ним колыхался брезентовый свод армейской палатки УСБ-56. Тусклая лампочка под потолком раскачивалась от порывов ветра снаружи.

Он попытался пошевелиться и тут же зашипел сквозь зубы. Боль, острая и горячая, пронзила левое плечо и бедро. Странно, в бою он этого не чувствовал. Адреналин работал лучше любого морфия.

— Тихо, тихо, боец.

Чьи-то руки мягко, но настойчиво прижали его к подушке.

— Не дергайся. Швы разойдутся.

Над ним склонился военврач в белом халате, накинутом поверх камуфляжа. Лицо усталое, глаза красные.

— Где я? — прохрипел Пашка.

Горло пересохло, язык казался наждачной бумагой.

— В лазарете. Жить будешь. Плечо, сквозное, кость не задета. Бедро по касательной, но мяса вырвало прилично. Повезло тебе, парень. В рубашке родился.

Пашка скосил глаза в сторону. Рядом, через узкий проход, стояла другая койка. На ней лежал человек, укрытый серым шерстяным одеялом до подбородка. Лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли черные тени. Это был Ваня Трушин.

Лебедев перевел взгляд ниже и похолодел. Одеяло в ногах бугрилось неестественно. Там, где должна была быть правая ступня, ткань резко обрывалась чуть ниже колена.

— Ваня… — выдохнул он.

— Без сознания он, — тихо сказал врач, проследив за его взглядом. — Потеря крови большая. Осколком ногу перебило, пришлось ампутировать, гангрена начиналась. Но организм молодой, крепкий. Выкарабкается.

Минут через двадцать полог палатки откинулся, впуская струю ледяного воздуха. Вошел Ковалев. Он выглядел так, будто постарел лет на двадцать за эти сутки. Осунулся, почернел, в волосах прибавилось седины, а левая рука находилась на перевязи. Увидев, что Пашка не спит, он тяжело опустился на край его койки. Стул скрипнул под его весом.

— Очнулся, связист?

Ковалев говорил тихо, лишенным прежних командных ноток.

— Ну, здравствуй.

— Андреич… Что там? Мы… отбились?

Мужчина достал из кармана мятую пачку сигарет, но вспомнил, что в лазарете нельзя, и просто покрутил её в пальцах.

— Отбились, Паша. Разбили мы их. Танки подошли вовремя. Китайцев, кто не успел сбежать, в плен взяли. Человек тридцать. Сейчас их особисты трясут. Остальные там, в снегу остались. Или в лесу замерзают.

— А наши?

Пашка задал вопрос, который боялся озвучить больше всего.

— Кто…

Ковалев помолчал, разглядывая свои грязные сапоги.

— Двадцать один, Паша.

Цифра повисла в воздухе, тяжелая, как надгробная плита.

— Двадцать один погибший. Почти все наши. Ильич, Дядя Миша, Потапенко, Николаич, Димка-взрывник… Из местных мужиков, пятнадцать человек. В строю осталось всего ничего. Раненых двое тяжелых, ты да Ванька. Саня Вологодский контужен, кровь из ушей шла, шатает его, но лежать отказался. Говорит, надо технику восстанавливать. Злой он, как черт. Еще четверо военных ранены, но те легкие.

Пашка закрыл глаза. Слезы покатились по вискам, горячие и соленые. Двадцать один. Это не просто цифра. Это лица, голоса, шутки у костра, споры о политике, совместная работа. Ильич, который был им как отец… Дядя Миша, который учил варить металл…

— Военные вчера еще подтянулись, — продолжил Ковалев, стараясь говорить ровно. — Ты почти сутки в отключке провалялся. Теперь тут гарнизон будет. «Северный», точка стратегический плацдарм. Генерал Разин приказал оборону крепить. А вас…

Он кивнул на Ваню.

— Вас с Ванькой завтра в тыл отправляют. Формируется колонна санитарная. Повезут в Новосибирск, или то, что от него осталось. Там, говорят, в пригородах крупные госпиталя развернули. Здесь вам не выжить, уход нужен, лекарства.

— А ты? — спросил Пашка.

— А я остаюсь. Я комендант. Мое место здесь. Будем с Вологодским и Васильевым из этого пепелища крепость строить.

Ковалев сжал здоровую руку в кулак так, что побелели костяшки.

— Как шакалы, суки… — прорычал он с внезапной яростью. — Ильич ведь прав был. Никогда он им не доверял. «Партнеры»… Ударили в спину, как только мы ослабли. Пришли на готовое, думали, тут трупы одни. А хрен им. Зубы обломали.

Он тяжело вздохнул и встал.

— Поправляйся, Паша. Ты молодец. Если бы не связь твоя, если бы не предупредили… Легли бы мы тут все. Ильич бы тобой гордился.

Ковалев ушел, оставив Пашку наедине с гудением ветра и писком медицинских приборов.

Пашка лежал и смотрел в потолок. В голове крутилась карусель из лиц. Вот Ильич, наливает чай из термоса: «Геология, Пашка, это не наука, это образ жизни». Вот Димка смеется, рассказывая анекдот. Вот мама звонит ему перед отъездом: «Береги себя, сынок». Вот Светка…

«Где они все теперь?»

Ильич лежит в мерзлой земле, в братской могиле, которую, наверное, уже копают экскаватором. Мама… скорее всего, пепел. Светка… тень на асфальте Невского проспекта.

Странное чувство пустоты заполнило грудь. Они победили в этом бою. Но что они выиграли? Право прожить еще один день в мире, который умер?

***

Два дня пролетели в полубреду. Перевязки, уколы, стоны раненых. Ваня пришел в себя, но молчал. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и смотрел в одну точку. Пашка пытался с ним говорить, но тот лишь односложно мычал в ответ. Ему требовалось время, чтобы принять себя нового.

Утром третьего дня их начали грузить. К палатке подогнали крытый «Урал» с красным крестом на борту. Пашку несли на носилках. Морозный воздух обжег лицо, но это было приятно после спертого духа лазарета. Поселок изменился. Повсюду сновали военные, рычала техника, восстанавливали периметр. На месте сгоревших балков чернели проплешины, но жизнь, суровая, армейская, брала свое.

У машины стоял Васильев. Бывший десантник выглядел неизменно. В своем маскхалате, с автоматом на плече и постоянной сигаретой в зубах. Только взгляд стал еще жестче, да появилась новая царапина на щеке.

— Ну, бывайте, геологи, — сказал он, когда носилки с Пашкой поравнялись с ним.

— Ты не едешь? — спросил Пашка, приподнимая голову.

Игорь усмехнулся, выпустив струю дыма.

— Куда мне? Мой город сгорел. Семьи нет. А здесь…

Он обвел взглядом поселок и суровые сопки.

— Здесь теперь война. Моя стихия. Я нужен здесь. Буду молодняк учить, как выживать.

Он протянул руку и крепко, по-мужски, сжал Пашкину ладонь.

— Спасибо тебе, Паша. За связь. И за то, что не сдрейфил. Дай бог ещё свидимся на этой земле. Будем живы — не помрём.

Васильев кивнул санитарам: «Грузите».

Когда задний борт захлопнулся, отрезая их от света, Пашка почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Северный, ставший ему домом и адом одновременно, остался позади.

Мотор взревел, «Урал» дернулся и пополз по разбитому зимнику. Машину трясло на ухабах, каждый толчок отзывался болью в раненом бедре, но Пашка не стонал. Он смотрел в полумрак кузова, где на подвесных койках качались другие раненые.

Его никто не ждал там, куда они ехали. Никто не встретит его на вокзале с цветами. Никто не накроет стол. Не будет звонков друзьям, не будет посиделок на кухне. Мира больше нет. Той цивилизации, которую они знали, с интернетом, кофейнями, планами на отпуск, больше не существовало. Она сгорела в ядерном пожаре за несколько часов. Человечество, в своей бесконечной гордыне, нажало кнопку «Reset».

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное, думал Пашка, глядя на дрожащий брезент, что даже после конца света люди остались людьми. Не мудрыми созидателями, которые ужаснулись содеянному и бросились обнимать друг друга на руинах. Нет. Они продолжили убивать. Китайцы пошли на север, русские строили укрепрайоны, банды грабили выживших. Что происходило на других континентах, один Бог ведал…

Апокалипсис ничего не изменил. Он просто убрал декорации, обнажив суть. Человек — это зверь, который будет грызть глотку другому зверю за банку тушенки и канистру солярки, даже если вокруг фонит радиация и падают черные снежинки.

«Мы не учимся, — подумал он, закрывая глаза. — Мы никогда не учимся».

Усталость, тяжелая, как свинец, навалилась на него. Обезболивающее, вколотое перед дорогой, начало действовать, утягивая в сон. Шум мотора стал тише, тряска превратилась в покачивание. Пашка провалился в темноту, но в этот раз она не была пугающей.

Ему снилось лето. Питер, набережная канала Грибоедова. Солнце заливает брусчатку золотым светом. Вода в канале искрится. Он идет, держа за руку Светку. Она живая, теплая, настоящая. На ней легкое платье в горошек, и ветер играет ее рыжими волосами. Она смеется, запрокидывая голову, и этот смех звучит как музыка.

— Смотри, Пашка, утки! — кричит она, показывая на воду.

В этом сне нет войны. Нет радиации. Нет боли. Нет предательства. Там живы родители, жив Ильич, здоров Ванька, на обеих ногах, бежит за пивом в ларек.

Пашка улыбнулся во сне. «Урал» увозил искалеченного, одинокого человека в ледяную неизвестность выжженной пустыни, но душа его была далеко. Там, где мир был цел. И где он будет счастлив. Всегда.