Криминалисты в белых комбинезонах ползали по плитке, расставляя желтые таблички с номерами возле гильз, пятен крови и брошенных вещей. Кто-то фотографировал. Вспышки камер мерцали, как стробоскопы на дискотеке.

Полицейские опрашивали свидетелей. Люди сидели на бордюрах, укрытые серыми казенными одеялами, и пили воду из пластиковых стаканчиков. Кто-то плакал, кто-то просто раскачивался из стороны в сторону, глядя в пустоту.

Меня хлопнули по плечу, отчего я подскочил на месте, едва не выронив стаканчик с остывшим чаем. Резко обернулся. Сердце ухнуло в пятки. Рефлекс последних часов. Это был Виктор.

Напарник был жив. Грязный, в порванной на локте рубашке, с ссадиной на всю щеку, но живой. Он стоял, жадно затягиваясь сигаретой, и дым окутывал его усталое лицо.

— Живой, чертяка, — хрипло выдохнул он и, не спрашивая разрешения, тяжело опустился рядом со мной на холодный мрамор фонтана.

— Живой, — кивнул я.

Голос казался чужим, деревянным.

— Ну давай, рассказывай.

— А чего рассказывать? — пожал я плечами, чувствуя, как ноют все мышцы.

— Ну, как выжил, и вообще… Где девчонки?

Я снова обвел взглядом этот муравейник.

— Да нечего особо рассказывать, Вить. Прошёл служебным туннелем, там воды по горло. Вышел на складе хозтоваров, ну, где белье хранят. А там один из этих был. Пришлось…

Я запнулся, глядя на свои руки, которые уже успел отмыть, но мне всё равно казалось, что под ногтями осталась чужая кровь.

— Пришлось убрать его. А потом СОБР прилетел. Вертушки сели прямо на парковку. Ребята жесткие, сработали быстро. Нас сначала мордой в пол положили, думали, пособники, но потом разобрались. Обошлось.

Виктор молча кивнул, стряхивая пепел на дорогие итальянские туфли, валявшиеся рядом. Кто-то потерял в панике.

— А бабы где?

— Катька где-то здесь, у машин МЧС. К ней парень её приехал, на «Приоре», прорвался через оцепление, орал там на ментов. Сейчас, наверное, успокаивает её. А Настька…

Я вздохнул.

— Её увезли на первой же скорой. Она совсем плохая была. Не ранена, нет. Головой поехала. Сидела, начала выть, глаза стеклянные, никого не узнавала. Вкололи ей успокоительное и увезли. В дурку, наверное, попадёт. Или в частную клинику, если родня подсуетится. Хотя, хрен его знает… Может, отойдёт. Психика, штука такая.

Я помолчал, глядя, как мимо нас провозят каталку с кем-то, накрытым с головой.

— Ну, а вы как там?

— Да ничего, — затушил бычок о мрамор Виктор и тут же достал вторую сигарету.

Руки у него мелко дрожали.

— Просидели на крыше корпуса, пока всё не закончилось. Забаррикадировали дверь шезлонгами. Сверху всё видно было… Как в тире, Мишка. Страшно. Но к нам не сунулись. Без происшествий. Старик тот, профессор, всё лекцию читал про биохимию, чтоб с ума не сойти. А бабка молилась.

Через час нас всех согнали в административное здание. Там, в просторном конференц-зале с портретом Уткина на стене, следователи Следственного комитета устроили временный штаб. Нас было много. Персонал, гости, охрана. Все смешались. Миллиардеры сидели на одних стульях с уборщицами, и спесь с них слетела, как позолота. Все были одинаково испуганы и рады, что дышат.

Я сидел перед усталым следователем, молодым парнем с недовольным лицом, и на нескольких листах казенной бумаги корявым почерком излагал то, что произошло. Как наливал коктейль, как увидел стрелков, как бил ножом. Следователь только кивал, механически перелистывая протокол, и изредка задавал уточняющие вопросы. Я понимал: нас еще не раз дернут. Это только начало.

Когда мы вышли курить на крыльцо администрации, уже светало. Небо над морем окрасилось в нежно-розовый цвет, обещая очередной жаркий день. Природа плевать хотела на наши трагедии.

— Слушай, известно, кто были эти… которые напали? — тихо поинтересовался я, глядя на восход.

Виктор отрицательно мотнул головой.

— Нет. Официально молчат. Но зато я краем уха слышал разговор одного полковника с ФСБшником. Говорят, нам в будущем может прилететь приличная сумма. Компенсация. Мол, государство выделит, да и Уткин раскошелится, чтобы шумиху замять. Хотя… может, и врут. Фиг их знает. У нас обещать любят.

Сам Евгений Уткин со своей женой оказался жив и здоров. Он всё это время отсиживался в своём пентхаусе на верхнем этаже «Паруса». Там у него, как выяснилось, была оборудована настоящая комната страха, бункер с автономной вентиляцией и бронированными стенами. Его личная охрана, те самые «черные человечки», обороняли подступы к лифтам, отстреливаясь до последнего патрона. Говорили, ещё чуть-чуть, буквально минут десять, и боевики бы их дожали, подорвали бы двери. Хана бы настала олигарху, если бы не подоспел спецназ, высадившийся на крышу с тросов. А так — он вышел сухим из воды. Даже костюм не помял.

Только спустя несколько недель, когда шок немного отступил, по району поползли слухи. Шептались, будто напавшие боевики, которые прибыли со стороны моря на яхте под флагом какой-то банановой республики, были не просто террористами. Выяснилось, что большинство из них, бывшие зэки, наемники с богатым уголовным прошлым, которых набрали специально для этой акции «в один конец».

Тот старик в очках оказался прав. Экспертиза (опять же, по слухам, просочившимся от знакомых ментов) нашла в их крови следы какого-то жуткого коктейля. Боевой стимулятор, то ли «Химера», то ли еще какая дрянь, разработка натовских лабораторий, обкатанная в Сирии и Африке. Он отключал боль, страх и инстинкт самосохранения, превращая людей в биороботов-камикадзе.

Говорили, что это было спланировано кем-то из самых верхов. Не из-за религии или идеологии, а банально из-за бабок и власти. У Уткина был жесткий конфликт с конкурентами по поводу передела сфер влияния в строительном бизнесе и портах. Он ведь и сам некое время назад находился при власти, в министерстве, знал много лишнего, а потом их дорожки с «уважаемыми людьми» разошлись.

Заказчик, мол, планировал одним ударом убить двух зайцев: убрать Уткина и устроить показательную бойню, чтобы припугнуть других «непокорных», отдыхавших на этом же курорте. Списать всё на международных террористов, закрутить гайки, переделить активы. Политика — дело грязное, и кровь для них, просто смазка для шестеренок. Но это только слухи. А сколько в них было правды, я понятия не имею. Нам, простым смертным, правду никто никогда не скажет.

Курорт, конечно, закрыли. Опечатали, обнесли колючей проволокой. Теперь он стоял памятником человеческой жадности, пугая чаек пустыми глазницами разбитых окон. На Уткина завели уголовное дело. Не за то, что людей не уберег, а по каким-то старым экономическим махинациям, плюс нашли кучу нарушений пожарной безопасности и земельного кодекса при строительстве «Зеленого рая». Видимо, наверху решили, что он стал слишком токсичным активом, и его начали «раскулачивать».

Катюху я больше не видел. Слышал, она уехала к тетке в Воронеж, подальше от моря. А вот с Виктором мы иногда пересекались. Обычно это происходило на автовокзале, когда я возвращался на выходные домой из Краснодара, где всё-таки поступил в колледж на сварщика, как и хотел отец.

— Ну, как ты, студент? — спрашивал он, пожимая мне руку.

Хватка у него осталась прежней, железной.

— Да потихоньку. Учусь. А ты?

— А я в охрану пошел. В супермаркет. Скучно, зато не стреляют.

С остальными… С тем мажором и его девушкой, с двумя выжившими эскортницами, с тем умным стариком и набожной бабкой я виделся только однажды, на очной ставке у следователей через месяц после событий. Мы кивнули друг другу, как старые знакомые, но разговаривать не стали. Нам было неловко. Мы слишком много знали друг о друге того, что люди предпочитают скрывать. Мы видели друг друга в момент, когда слетает человеческий облик.

Парень Насти, тот самый Петя-Котик, выжил. Отсиделся в подсобке у Сергеича, за ящиками с элитным коньяком. Говорят, когда его нашли, он был пьян в стельку и обмочился. Герой, что сказать.

А о самой Насте я не знаю ничего. Как и что с ней стало. Пару раз, сидя в общаге, я пытался искать её в соцсетях. Вбивал «Анастасия», «Зеленый рай», просматривал списки пострадавших. Но я не знал ни её фамилии, ни даже города, откуда она точно была. Питер? Москва? «Инстаграмных» див с именем Настя, миллионы. А у её парня в ту единственную встречу у следователя спрашивать не стал. Не до этого было, да и он меня не помнил. Для него я так и остался обслугой, пятном на фоне.

Жизнь потянулась обычная, спокойная, серая.

Никто нам миллионные компенсации не выплатил, как мечтал Виктор. Несмотря на суды, громкие иски и обещания депутатов. Адвокаты Уткина доказали, что это был форс-мажор, теракт, а значит, компания не виновата. Государство выделило по пятнадцать тысяч «единовременной помощи» и оплатило похороны погибшим. Вот и вся цена человеческой жизни и пережитого ада.

Поговорили в телепередачах громкими словами. Малахов посвятил этому два выпуска, где эксперты орали друг на друга, а в студии сидели подставные свидетели. Поохали, поахали, пообсуждали «звериный оскар капитализма» и забыли. Появились новые новости, новые скандалы, новые трагедии.

Иногда, когда я варю какой-нибудь шов на практике и искры сыплются мне под маску, я вздрагиваю. Мне кажется, что это снова стреляют. Я закрываю глаза и вижу ослепительно белое солнце, синюю воду бассейна, которая вдруг становится красной, и чувствую на своей щеке фантомное прикосновение влажного языка девушки, которая просто хотела, чтобы её любили, но вместо этого сошла с ума.

«Зелёный рай» зарос бурьяном. Говорят, местные мальчишки лазают туда через дыры в заборе, чтобы искать «сокровища», забытые айфоны или золотые цепочки в песке. Но я туда не хожу. Мне достаточно того, что я вынес оттуда бесплатно. Седую прядь в восемнадцать лет и знание того, что, сколько бы миллиардов ты ни потратил на забор, от смерти не откупишься. Она, как и море, для всех одна. И ей абсолютно всё равно, какой марки на тебе часы, когда ты падаешь лицом в песок от шальной пули.