Я отпрянул в ужасе, повалившись на спину, но тут же усаживаясь. Позади раздавались хрипы, а впереди раскачивался в петле мой брат. Я ощущал себя загнанным в угол зверем. Хорошо, что ещё другого типа, убитого любовника, не было слышно и видно.

За спиной тяжело скрипнула кровать, а потом на моё плечо легла холодная ладонь Марины. Она змеёй обвила меня за шею, притягивая затылком к своей обнажённой груди, начиная шептать мне на ухо кровавыми губами какие-то слова:

Её кожа была неестественно холодной и какой-то скользкой, словно покрытой тонким слоем слизи. Я чувствовал, как её грудная клетка не вздымается при дыхании, но слова всё равно вылетают из её изуродованного рта.

— Милый, ты ведь знаешь, что я не могу без тебя… — прошелестела она.

Голос её булькал, словно горло было забито кровью.

«Господи помилуй!»

Она подняла руку. Пальцы оказались сломаны, вывернуты под неестественными углами, ногти сорваны, и провела ими по моему лицу. Ощущение было такое, будто ко мне прикоснулись сырым мясом.

— Посмотри на меня. Посмотри, что он со мной сделал.

Она приблизила свое лицо к моему. Единственный уцелевший глаз вращался в глазнице, живя своей отдельной жизнью, а пустая впадина, где раньше был второй глаз, сочилась черной жижей.

— Я… я не Рома… — выдавил я, боясь вдохнуть этот смрад.

— Какая разница? — хихикнула она, и из уголка рта выпал кусок плоти, шлепнувшись мне на ключицу. — Вы все одинаковые. Вы все хотите одного. Тепла.

Она прижалась ко мне всем телом. Я почувствовал холод каждой клеточкой кожи. Это был абсолютный, космический холод небытия.

— Ты ведь останешься с нами? — шептала она, кусая мочку моего уха.

Зубы клацнули.

— Рома скучает. Мы хотим играть. Здесь так скучно, Пашенька…

В этот момент Ромка в петле начал раскачиваться сильнее. Веревка скрипела: хррр-скрииип, хррр-скрииип. Он поднял синие, распухшие руки и захлопал в ладоши. Беззвучно. Просто сводя ладони, которые проходили друг сквозь друга. Его шея была вытянута. Неестественно длинная, позвонки выпирали, прорывая кожу.

— Ты знал, паша. Что ты мне всегда нравился?

— Я…

— Помнишь, как мы встречались тогда… Целовались в сквере у школы?

— Я… Я…

— Поцелуй меня, — попросила Марина, и её рот распахнулся, открывая черную бездну глотки, в которой что-то шевелилось. — Отдай мне своё дыхание, как тогда, много лет назад.

После чего, наклонившись, провела влажным языком по моей щеке, медленно, будто наслаждалась этим моментом.

— Подари мне поцелуй.

Ромка по-прежнему болтался в петле, глядя на нас выпученными мёртвыми глазами. А его язык, будто громадный слизняк, высунулся изо рта, слегка подрагивая. Руки безуспешно тянулись в нашу сторону.

— Давай, милый.

Её губы нашли мои, и я почувствовал вкус крови. Голова пошла кругом, а тело Марины, как мне показалось, стало немного теплее.

— Нет! Не надо! Не хочу!

— Я не хочу возвращаться обратно, — вдруг всхлипнула она, слегка отстраняясь. — Туда… Там плохо… Не так, как здесь…

Куда? — осмелился я спросить.

Её ответ утонул в поцелуе. Это было не прикосновение женщины, а прикосновение бездны. Вкус крови на моих губах сменился привкусом ржавого железа и формалина. Я хотел отстраниться, закричать, но моё тело предало меня. Оно стало ватным, чужим, словно гравитация Земли вдруг перестала действовать именно на меня.

— Иди за мной. Я покажу.

В этот миг реальность дрогнула и лопнула, как перетянутая струна. Холод. Пронизывающий, абсолютный холод, от которого не спасает одежда. Темнота комнаты, освещенная лишь луной, распалась на пиксели, скрутилась в воронку и исчезла. Меня выдернуло из собственной плоти, вывернуло наизнанку и швырнуло куда-то в сторону.

Когда зрение вернулось, я понял, что стою посреди гостиной. Но это была не та гостиная, которую я знал. Стены пульсировали, словно под обоями текли вены гигантского организма. Окна распахнуты, но за ними не было ни ночи, ни знакомого двора. Вместо этого в комнату лился ядовито-желтый, стерильный свет, не дающий теней.

Я посмотрел на свою руку. Она была полупрозрачной, мерцающей, как помехи на старой видеокассете. А рядом стояла Марина. Теперь она не была изуродованным трупом. Она выглядела так, как при жизни, красивая, сияющая, но её глаза… В них плескалась вековая тоска и ледяное спокойствие существа, которое видело то, чего не дано видеть живым.

— Смотри, — звучал её голос не в ушах, а прямо в моем мозгу.

Эхо разносилось, будто мы стояли в огромном пустом ангаре.

— Куда?

Она указала на центр комнаты. Там, словно на театральной сцене или голографической проекции, разворачивалось действо. Я увидел их. Романа и Марину. Живых.

— Это то, чего не случилось, — прошелестела она. — Осколки вероятностей. Смотри внимательно.

Я увидел брата. Он сидел за столом в офисе, держа в руках телефон. Его лицо было серым от усталости.

«Алло, Марин? Да, задерживаюсь. Отчет не сходится. Буду поздно».

Картинка мигнула. Я увидел Марину в спальне. Тот самый любовник, чье лицо было мне незнакомо, поспешно натягивал брюки. Он целовал её в щеку и выскальзывал через заднюю дверь за пять минут до приезда Ромки.

Сцена сменилась. Теперь они ужинали. Тишина за столом была плотной, как кисель. Они жевали, не глядя друг на друга. В их глазах была пустота. Ненависть, загнанная так глубоко, что она стала привычкой. Они жили. Они состарились в этом доме, ненавидя каждый день, проведенный вместе, медленно убивая друг друга равнодушием. Я чувствовал этот холод. Холод нелюбви, который был страшнее пули.

— Видишь? — спросила Марина. — Мы были мертвы задолго до выстрелов. Судьба просто нажала на курок раньше, чтобы избавить нас от мучений.

Реальность снова дернулась. Новая сцена.

Роман входит в спальню. Видит их. Но вместо ружья он просто оседает на пол и начинает плакать. Тихо, по-бабьи подвывая. Любовник убегает. Марина кричит, обвиняет его в слабости. Развод. Суды. Пьянство. Ромка спивается за год, замерзает в сугробе под забором. Марина выходит замуж за любовника, который начинает бить её через месяц.

Сотни вариантов. Тысячи исходов. И ни в одном из них не было счастья. Этот дом был проклят не смертью, а их жизнью.

Я подошел к окну, завороженный тем, что творилось снаружи. Это было похоже на безумную картину сюрреалиста.

Не было ни улицы, ни соседских домов, ни города. Дом парил на огромном куске скалы, дрейфующем в багровом, воспаленном небе. Вокруг, в фиолетовой дымке, висели другие такие же острова, куски зданий, больничные палаты, обломки мостов. Между ними, в нарушении всех законов физики, летали серебряные сферы. Они проносились с жутким свистом, оставляя за собой инверсионный след.

Внизу, в бездонной пропасти, вращались гигантские шестеренки размером с небоскреб, перемалывая серую пыль, попадавшие куски.

— Где мы? — прохрипел я, чувствуя, как разум отказывается воспринимать эту геометрию безумия.

— В месте, где время не имеет значения, — ответила Марина, подойдя ко мне вплотную.

От неё пахло холодом межзвездного пространства.

— Это мой личный ад. Моя клетка. Я создала её из своего чувства вины, и теперь не могу уйти. Те сферы… они стражи. Они ищут беглецов.

Она повернула меня к глухой стене в коридоре. Там, где раньше висела картина с пейзажем, теперь проступал контур двери. Она была высокой, обшитой черной, матовой кожей, с ручкой в виде человеческой кости. Дверь вибрировала, издавая низкочастотный гул, от которого дрожали зубы.

— Я не могу её открыть, — появились истеричные нотки в голосе Марины. — Мертвые не могут открывать двери в Новое. Мы привязаны к старому. Нам нужна плоть. Нам нужна теплая рука. Нам нужен проводник.

Она поглядела на меня с надеждой.

— Помоги.

— Ты что, я не могу… — попятился я. — Я хочу проснуться! Отпусти меня!

— Ты не понимаешь! — исказилось её лицо, снова превращаясь в ту кровавую маску, которую я видел на кровати.

Кожа лопнула, обнажая разбитый выстрелом череп. Глазница вновь опустела.

— Если я останусь здесь, Рома тоже останется. Он там, снаружи, висит в пустоте! Мы будем кружиться здесь вечно! Ты должен помочь нам! Впусти меня!

— Но как…

— Я стану тобой, а ты, мной. Вместе мы войдём… Ты проведёшь меня.

— Я… Я не могу так.

— Больше некому помочь, Паша. Спаси нас. Не дай нам здесь остаться навсегда.

— Ну… А что там, за дверью?

— Там? Там начало и конец. Жизнь и смерть. Покой и новый шанс…

Я сглотнул вязкую слюну, лихорадочно размышляя. Мне было чертовски страшно, но бросить вот так её я не мог. Просто не мог.

— Хорошо. Ладно.

— Ты даёшь своё согласие? — уточнила Марина.

— Ну… Да, я даю своё согласие.

Прежде чем я успел среагировать, она шагнула не ко мне, а в меня. Это было похоже на удар током в тысячу вольт. Меня словно окунули в ванну с жидким азотом. Я почувствовал, как её сознание, холодное, липкое, чужеродное, просачивается в мои нейроны. Мои мысли смешались с её воспоминаниями. Вкус дешевого вина, боль от пощечины, страх, оргазм, звук выстрела, темнота, печаль и радость.

Я потерял контроль над телом. Моя рука… Нет, наша рука, поднялась помимо моей воли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, но команду отдавал не я.

— Давай, Пашенька, — прошептали мои собственные губы, но интонация была её, женская, заискивающая. — Просто поверни ручку. Умоляю тебя. Прекрати всё это.

Я шагал к двери, как марионетка. Ноги казались деревянными. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Я пытался остановиться, упереться пятками в пол, но тело шло вперед с неумолимостью танка. Пальцы обхватили костяную ручку. Она была ледяной, обжигающей.

— Спасибо, — прозвучало у меня в голове.

Ручка повернулась с влажным хрустом, напоминающим перелом сустава. Дверь распахнулась. За ней не было ни коридора, ни другой комнаты. Там оказалась лишь ослепительная, плотная белизна. Густой, молочный туман, который клубился и тянул к нам свои щупальца. Из этого тумана доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: далекий, монотонный гул и скрежет металла о металл, как будто вращались вселенского размера шестерёнки.

— Идем, — скомандовала Марина внутри меня.

Мы сделали шаг. Туман ударил в лицо, забивая легкие, лишая возможности дышать. Мир схлопнулся в одну ослепительную точку. Меня рвануло назад с такой силой, будто к груди привязали трос и дернули лебедкой. Крик застрял в горле.

— Я буду помнить тебя всегда, — донеслось откуда-то угасающим эхом.

Вопя и матерясь, я вскочил на ноги, преодолевая разом расстояние до стены, с силой шлёпая ладонью по выключателю. Под потолком зажегся яркий свет, ослепляя меня на какое-то время. Тяжело дыша, проморгался и увидел…

Я не увидел абсолютно ничего. Смятая постель, и всё. Мертвецы отсутствовали. Не было Марины. Не было моего брата. Я находился один в комнате.

С облегчением переведя дух, думая, что мне всё привиделось, или приснилось, я поднёс к лицу ладонь, чтобы утереть пот, и замер. Моя рука была выпачкана в крови. Я вспомнил, как пытался ощупывать то, что лежало рядом, и наткнулся на нечто липкое, влажное. Значит, выходило так, это всё не являлось бредом. Но откуда взялась кровь, если фантомы исчезли? Точнее, почему она осталась на моей руке, голове с волосами, и на выключателе, по которому я ударил ладонью.

В ту ночь я так больше и не уснул. До самого утра просидев со светом на кухне, я пил кофе и курил сигарету за сигаретой, со страхом прислушиваясь к малейшим звукам, вздрагивая от любого скрипа. Мертвецы, или призраки, кто они там были на самом деле, больше не появлялись.

Вот только, интересно, почему я их видел ночью, когда убийство произошло почти в обед? Снова вопросы. Наверное, потому что ночное время более благоприятно для таких вот сил. По крайней мере, я так думаю.

Я продолжал сидеть на кухне, сжимая кружку так, что побелели костяшки пальцев. Солнце медленно вставало, заливая комнату серым, безжизненным светом зимнего утра. Но этот свет не приносил облегчения. Он лишь высвечивал грязь под ногтями и засохшую кровь на моей руке. Я тер её губкой, тер до мяса, сдирая кожу, но бурые пятна, казалось, были не на поверхности, а где-то глубже, под эпидермисом.

В то утро я понял одну страшную вещь. Они не исчезли с рассветом. Просто они стали невидимы. Я чувствовал их присутствие за спиной, когда наливал воду. Я видел боковым зрением, как дрожит занавеска в гостиной, хотя окна были закрыты. Дом изменился. Он впитал в себя их агонию и теперь был сыт.

Когда я выходил, запирая дверь на ключ, мне показалось, что из замочной скважины донесся тихий, полный разочарования вздох.

— Не уходи… — прошелестел ветер в голых ветвях яблони.

Или не ветер.

«Опять»

Но нет, просто показалось. Нервы. Сумасшедшая ночь. Страшная ночь. Ведь Марина ушла, и всё по идеи должно закончиться. Я бы мог сказать, что оттуда не возвращаются, но как оказалось, ещё как возвращаются.

Шесть месяцев спустя, после всей волокиты с вступлением в наследство и оформлением бумаг, я наконец смог продать этот дом. Насколько я знаю, никто из новых жильцов не жаловался на нечто подобное, с чем довелось столкнуться мне. Фантомы их не посещали. Ну, а я ту ночь запомнил на всю оставшуюся жизнь, до сих пор вздрагивая от страха.