На скамейке у беговой дорожки сидела пожилая пара. Артур и Марта. Они держались за руки. Они прожили вместе пятьдесят лет и этот круиз был подарком их детей на золотую свадьбу. Супруги не бегали и не кричали.

— Дети… — тихо проговорила Марта. — Бобби в Денвере. Сьюзен в Лондоне.

Артур сжал её сухую руку.

— Они не мучились, Марта. Будем надеяться, что они не мучились.

— А мы? — подняла она на него выцветшие глаза.

— А мы вместе. Как и обещали. Пока смерть не разлучит нас.

Они сидели неподвижно, как две статуи, олицетворение смирения перед лицом неизбежного.

В тени спасательной шлюпки № 4 жались друг к другу двое молодых людей. Парень и девушка, лет двадцати пяти. Молодожёны.

— Мы не успели, — плакала девушка, уткнувшись парню в плечо. — Мы даже не пожили… Мы хотели собаку…

Парень гладил её по волосам, глядя на горизонт остекленевшим взглядом. Он думал о том, что они взяли кредит на этот круиз. Кредит, который теперь не нужно отдавать. Но цена прощения долга была слишком высока.

В углу палубы, освещенном аварийной красной лампой, собралась группа мужчин. Они не плакали. Они склонились над бумажной картой Карибского бассейна, которую кто-то вырвал из туристического буклета.

— Норфолк уничтожен, это сто процентов, — говорил лысый мужчина в очках, чертя пальцем линии. — Там главная база ВМФ. Вашингтон, Нью-Йорк. Само собой. Вопрос в том, били ли по шахтам в Дакоте?

— Если били по шахтам, то облако накроет весь Средний Запад, — ответил ему другой, в футболке с логотипом NASA. — Ветра сейчас дуют на восток. Значит, Европе тоже конец. Радиоактивный пепел дойдет до Португалии к утру.

— А мы? — спросил третий, совсем молодой парень, сжимая в руках незажженную сигарету.

— Мы в серой зоне, — постучал пальцем по синему пятну океана лысый. — Если у русских остались «Посейдоны»… ну, те торпеды Судного дня… и они ударят по побережью, чтобы вызвать цунами… нас просто смоет. Мы даже не заметим. Гигантская волна высотой в полкилометра. Хлоп! И нет кораблика.

— Лучше бы смыло, — мрачно буркнул парень из NASA. — Потому что если нет, то через неделю мы начнем жрать друг друга.

— Заткнись, — беззлобно сказал лысый. — Сначала съедим тебя.

Они говорили о смерти миллионов так, словно обсуждали проигрыш любимой бейсбольной команды. Это была защитная реакция, превратить ужас в тактическую задачу. Оливия послушала их минуту и пошла дальше. Ей не требовалась тактика. Ей нужно было просто дышать.

Родители. Дейли-Сити. Пригород Сан-Франциско. Мама, которая наверняка готовила ужин. Папа, который смотрел бейсбол.

«Они близко к городу, — бесстрастно констатировал её мозг. — Ударная волна. Если не она, то пожары. Мост Золотые Ворота, скорее всего, рухнул».

Она представила свою кухню. Фикус Феликс.

«Джессика обещала его поливать. Джессика…»

Подруга работала в центре. В высотке. Джессики больше нет. И фикуса нет. И квартиры с видом на туман тоже нет.

А работа? Кевин со своими «гавкающими цветами». Оливия усмехнулась, и этот смешок вышел страшным. Насколько же ничтожными, пыльными и глупыми казались теперь все эти дедлайны, правки, споры о шрифтах. Весь этот цифровой шум, которым они заполняли свою жизнь, исчез за секунду.

Марк. Он собирался в Лондон. Был ли он ещё в Сан-Франциско? Или уже улетел?

«Всё равно, — подумала она. — Лондона тоже нет. Европы нет».

Её любовь, её боль, её обида на него, всё это сгорело в термоядерном огне. Не осталось даже пепла, чтобы оплакать.

Девушка почувствовала себя пустой. Выпотрошенной. Как будто кто-то выключил свет в её душе, и она осталась одна в тёмной комнате без дверей.

Прошел час. Самый длинный час в истории человечества. Паника немного улеглась, сменившись тяжелой, давящей апатией. Люди, устав кричать и бегать, начали собираться группами, ища утешения в присутствии других. Экипаж, вышколенный и профессиональный, разносил воду и пледы. Официанты, у которых тоже погибли семьи, продолжали работать, потому что работа стала единственным, что удерживало их от безумия.

Лайнер принялся менять курс. Это было ощутимо. Гигантская махина накренилась, совершая широкий разворот. Вибрация палубы изменилась. Снова ожили динамики.

— Говорит капитан Йенсен.

Голос звучал ещё более устало.

— Ситуация прояснилась ровно настолько, чтобы мы могли принять решение.

Он сделал вдох, слышимый во всех уголках корабля.

— Возвращение в порт приписки Форт-Лодердейл невозможно. Побережье Флориды недоступно. Мы получили подтверждение о высоком уровне радиационного заражения вдоль всего Восточного побережья США.

В толпе кто-то снова всхлипнул, но его быстро шикнули. Все хотели слышать.

— Европа также закрыта. В Северной Атлантике небезопасно. Мы одни.

Капитан говорил правду. Это была та жестокая честность скандинава, который не видел смысла лгать перед лицом Рагнарёка.

— Мною, совместно со старшими офицерами, принято решение идти на юг. Мы уходим из зоны действия преобладающих ветров, которые могут нести радиоактивные осадки. Наша цель, Малые Антильские острова. Конкретно — остров Сен-Мартен или, если потребуется, дальше на юг, к побережью Южной Америки. Там, по нашим расчетам, инфраструктура могла уцелеть, и уровень угрозы минимален.

— Путь займет несколько дней. У нас достаточно топлива и провизии. Я прошу вас экономить воду. Все развлекательные мероприятия отменены. Мы вводим режим комендантского часа на открытых палубах в ночное время. Мы будем держать вас в курсе. И помоги нам всем Бог.

Корабль ложился на курс 1-8-0. Строго на юг. Прочь от горящего дома. Прочь от цивилизации, которая покончила с собой.

Оливия не ушла с палубы даже после объявления комендантского часа. Никто её не прогнал. Члены экипажа, патрулировавшие борт, просто проходили мимо, отводя глаза.

Она перешла на корму. Туда, где за лайнером тянулся широкий, пенистый след, шрам на теле океана. Горизонт на севере, там, где остались США, странно светился. Это не было солнце. Это было багровое, болезненное зарево, едва заметное, но пульсирующее, как гноящаяся рана. Зарево пожаров, охвативших континент.

Оливия смотрела на эту полоску света и понимала, что смотрит на похороны своей жизни. Она не плакала. Слёзы казались чем-то детским, ненужным. Вместо этого пришло осознание неизбежности.

«Oasis of the Seas» — «Оазис морей». Ирония названия била наотмашь. Теперь это действительно был оазис. Железный остров посреди мертвого мира.

Она посмотрела на других пассажиров, которые тоже пришли на корму. Вот стоит мужчина в смокинге, без галстука, с растрепанными седыми волосами. Он курит, хотя здесь курить запрещено, и руки его трясутся. Вот молодая мать, укачивающая ребенка, глядя в пустоту сухими глазами. Вот группа подростков, которые больше не смотрели в телефоны. Они жались друг к другу, как щенки. В их глазах Оливия видела отражение своего собственного взгляда.

Там не было надежды. Там был страх перед будущим. Будущим, где нет Старбаксов, нет интернета, нет законов, кроме закона силы и голода. Им придется высадиться на каком-то острове. Придется учиться добывать еду, защищать себя, строить хижины из обломков цивилизации.

Дизайнер интерфейсов Оливия Чен умерла сегодня вечером. Кто родится вместо неё? Сможет ли она убить курицу? Сможет ли она убить человека за банку консервов?

Рядом с ней у перил возникла тень. Это был Рамон, тот самый официант. У него под глазом наливался огромный лиловый синяк, а белоснежная рубашка была порвана на плече. В руках он держал поднос, но на нем была не еда, а пепельница и пачка дорогих сигарет.

— Будете, мисс? — спросил он просто, без заученной служебной интонации. — Теперь можно. Капитан отменил запрет на курение. Да и вообще все запреты, похоже.

Оливия никогда не курила, но сейчас взяла сигарету дрожащими пальцами. Рамон дал ей прикурить от простой зажигалки.

— Вы не знаете, что с Филиппинами? — поинтересовался он, глядя на дым. — У меня там три сестры. И мама. Они живут рядом с базой Субик-Бей.

— Я не знаю, Рамон, — честно ответила Оливия.

Впервые она назвала его по имени. Раньше он был просто функцией, подающей коктейли.

— Я думаю… думаю, баз больше нет. Нигде.

Рамон кивнул. Лицо оставалось бесстрастным.

— Знаете, мисс, — сказал он вдруг. — Я пять лет работал на этом корабле. Убирал блевотину за богатыми детками, терпел, когда меня называли «эй, ты», улыбался, когда хотелось ударить. Я копил на дом. Большой дом с верандой.

Он затянулся и выпустил струю дыма в сторону радиоактивного севера.

— Смешно, да? Теперь у меня самый большой дом в мире. Семнадцать палуб. И все эти люди, которые смотрели сквозь меня… теперь они смотрят на меня. Потому что я знаю, где лежит консервированная фасоль, а они знают только, как торговать фьючерсами.

Он усмехнулся, и в этой улыбке не было злорадства, только бесконечная усталость.

— Мир перевернулся, мисс. Те, кто был никем, станут всем. Если выживут. Держитесь ближе к кухне. Это мой вам совет.

Он забрал поднос и растворился в темноте, шагая мягко и бесшумно, как хищник, выходящий на охоту. Оливия осталась одна. Сигарета тлела в её руке, как маленький маяк.

Лайнер мерно гудел, унося шесть тысяч сирот в неизвестность. Оливия сильнее закуталась в шаль, хотя холод шел изнутри. Она отвернулась от багрового севера и посмотрела вперед, в черноту южного горизонта.

Там, в темноте, медленно вырастал их новый дом. Мир без электричества, без антибиотиков, без милосердия. И ей придется в нем жить. Весь остаток её, возможно, очень недолгой жизни.

Через три дня после «Вечера ракет» лайнер превратился в дрейфующее чистилище. Днём солнце жарило палубу так, что плавился битум в стыках досок, а ночью люди сбивались в кучи, боясь темноты и шума волн.

Оливия неспешно прогуливалась по шлюпочной палубе в странной компании. Слева от неё шёл Маркус, брокер, который за эти дни умудрился сменить лоск Уолл-стрит на лихорадочную энергию мародёра. Справа, чеканя шаг даже в прогулочных сандалиях, двигался Линдон Уильямс.

Линдон являлся реликтом. Ему было под семьдесят, но его спина оставалась прямой, как мачта. Бывший офицер военно-морской разведки, специалист по акустике и противолодочной борьбе (ASW). Тридцать лет он слушал океан, выискивая в шумах советские субмарины. Этот круиз был подарком самому себе на юбилей, злая ирония судьбы. Теперь его бесцветные, водянистые глаза смотрели на горизонт не как на пейзаж, а как на тактическую карту.

— Послушайте, Линдон, — говорил быстро Маркус, облизывая пересохшие губы, сжимая в руках блокнот, исписанный цифрами. — Вы военный, вы мыслите квадратно-гнездовым способом. Но послушайте. Сен-Мартен. Половина французская, половина голландская. Европы больше нет. Метрополии уничтожены. Это значит, что остров, ничейная земля. Terra nullius.

Маркус остановился, преграждая путь старику.

— У нас на борту шесть тысяч человек. Есть инженеры, врачи, механики. Есть запас еды. Мы придём туда не как беженцы, а как колонизаторы. Я уже составил список активов. Мы можем выкупить землю за припасы. Мы можем создать офшор нового мира. Вакуум власти, Линдон. Кто первый встал, того и тапки.

Линдон Уильямс остановился и посмотрел на брокера, как смотрят на жука, ползущего по стеклу.

— Молодой человек, — скрипнул мужчина. — Вы всё ещё живёте в мире индексов Доу-Джонса. Вы говорите «активы». Но в вакууме власти есть только один актив, калибр 5.56 или 7.62.

Он ткнул узловатым пальцем в грудь Маркуса.

— Экономика, о которой вы бредите, закончится ровно в ту секунду, когда первый местный полицейский или бандит с мачете решит, что ему нравится ваша женщина или ваша банка тушенки. Вы думаете, мы придем туда как спасители. Мы придем как жирный, беззащитный кусок мяса на шесть тысяч порций. Без оружия, без поддержки. Плавучий супермаркет для мародёров.

Оливия поежилась. Слова Линдона резонировали с тем холодным ужасом, который поселился у неё в животе. Она смотрела на пассажиров. Кто-то стирал белье прямо в бассейне, где вода уже позеленела. Кто-то молился. Группа мужчин в дорогих спортивных костюмах дралась из-за шезлонга в тени. Цивилизация слезала с них слоями, как обгоревшая кожа.

Правда, девушка и сама не знала, к какой группе примкнуть. Мысли о родителях, о Джессике, о Марке, о её прошлой жизни, превратились в тупой, ноющий фон, который она научилась игнорировать, чтобы не сойти с ума.

Их спор прервал звук, которого здесь не слышали три дня. Гул. Низкий, вибрирующий гул реактивных двигателей.

— Самолет! — заорал кто-то на носу так истошно, что Оливия вздрогнула. — Наши!

В небе, прорезая облака, пронеслись две серые тени. Истребители F/A-18 Super Hornet. Они прошли низко, на форсаже, так, что воздух задрожал, и сделали боевой разворот, покачав крыльями.

— Господи! — рухнула на колени женщина рядом с Оливией, простирая руки к небу. — Они живы. Америка жива!

Все бросились к правому борту. Давка была страшной, но никто не злился. Люди плакали, смеялись, целовали незнакомцев. Через минуту из утренней дымки, как титаны из мифов, начали проступать силуэты.

Это была не просто помощь. Это была АУГ, Авианосная Ударная Группа.

В центре шёл он. «Джеральд Р. Форд». Сто тысяч тонн демократии и стали. Его угловатая надстройка-остров, плоская палуба, уставленная самолетами, казались незыблемыми, как скала. Вокруг него, вспарывая волны форштевнями, шёл ордер охранения. Ракетный крейсер класса «Тикондерога», ощетинившийся радарами, и три эсминца «Арли Бёрк».

— Слава богу… — шептал Маркус, и по его щекам потекли слезы. — Мои акции. Мой банк. Всё восстановится.

Толпа ревела. Кто-то начал петь гимн, нестройно, фальшиво, но с такой страстью, что закладывало уши.

— Боже, благослови Америку,

Мою любимую страну.

Стой на её стороне, и укажи ей путь

Сквозь ночь (исходящим) свыше светом.