— Последний параметр, — обратилась к учёному Настя. — Биосферный индекс. Андрей Николаевич, тут запрос: «Сохранить текущую биоту?» Варианты: «Да», «Нет», «Заменить по шаблону».

Берг замер.

— «По шаблону» — это что?

— Судя по описанию… это возврат к биосфере палеогена. Динозавры, гигантские насекомые, примитивные млекопитающие. Полный ролл-бэк.

— Боже.

— Что выбираем?

Берг посмотрел на Корфа. Тот смотрел на него в ответ.

— «Сохранить текущую», — кивнул Берг. — Однозначно.

— Подождите, — вдруг остановил его Корф.

Все обернулись к нему. Куратор стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым.

— А если не сохранять? Если выбрать «Заменить»?

— Вы сошли с ума, — выдохнул Берг.

— Нет. Я думаю. Человечество за восемь месяцев потеряло треть прибрежной инфраструктуры. Миллиарды долларов убытков. Миллионы беженцев. Политический хаос. Войны за ресурсы. Вы предлагаете вернуть всё как было и сделать вид, что ничего не произошло?

— Я предлагаю спасти семь миллиардов человек!

— А я предлагаю подумать, стоит ли спасать систему, которая и без всякого «Демиурга» вела планету к катастрофе. Глобальное потепление, загрязнение, вымирание видов, мы и сами справлялись. Может быть, эта машина — шанс начать заново?

— Заново — это как? — стал вдруг опасным голос Берга. — Без людей?

Корф помолчал.

— С людьми. Но с другими правилами. Только представьте, как мы контролируем климат. Мы можем вернуть Сахару в саванну, а Сибирь сделать житницей мира. Мы можем создать идеальные условия. Не возвращать старые параметры, а задать новые. Лучшие.

— Мы не имеем права, — качнул головой Берг. — Мы не понимаем эту систему. Мы первоклассники с пультом от атомной станции, я же говорил.

— Первоклассники, которые умеют читать, — возразил Корф. — Вы сами расшифровали инструкцию.

— Десять процентов! Я расшифровал десять процентов!

— Девяносто процентов всех великих решений принимались с меньшим объёмом информации.

— Это не великое решение! Это русская рулетка с планетой!

Тишина. Гул дерева. Вибрация нитей.

— Андрей Николаевич, — неожиданно мягко сказал Корф, и эта мягкость была страшнее любого крика. — Я не враг. Я не злодей. Я человек, которому поручено принять решение, от которого зависит будущее страны. Может быть, мира. И я сейчас спрашиваю вас как учёного: если мы просто нажмём «отмену», что дальше? Через пятьдесят лет человечество всё равно доведёт планету до коллапса. Своими руками.

Берг снял очки и потёр переносицу. Жест усталости, ставший за эти месяцы рефлекторным.

— Вы правы, — сказал он. — Но не в выводах. Мы не должны перепрограммировать планету под себя. Мы должны сохранить то, что есть, и учиться. Использовать эти данные, эти знания, постепенно, осторожно. Не как оружие и не как волшебную палочку. Как учебник. Мы ведь даже не знаем, кто всё это построил и зачем. Может быть, они наблюдают. Может, это тест.

— Тест на что?

— На зрелость. Ребёнку дали спички. Что он сделает? Спалит дом? Или научится разводить костёр?

Корф долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Настя, — сказал Берг. — Вводи «Сохранить текущую биоту». И параметры стабилизации. Возврат к доаномальным значениям.

Девушка набрала последние цифры. Экран мигнул.

«ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОПЕРАТОРА», — высветилось на мониторе.

— Здесь нужно… — запнулась Настя. — Андрей Николаевич, система запрашивает биометрический ключ. Физический контакт. Кто-то должен коснуться консоли.

Берг посмотрел на площадку у корней дерева. Символы на ней пульсировали, приглашая.

— Я, — сказал он и шагнул вперёд.

— Берг! — окликнул Корф. — Мы не знаем, что произойдёт.

Учёный обернулся. Его лицо, осунувшееся и постаревшее, было спокойным.

— Я тринадцать лет искал эту точку на карте. Я пропустил детство дочери ради этого момента. Если кто-то должен рискнуть, то это я. По праву одержимости.

Он встал в центр площадки. Символы под ногами вспыхнули. Тепло ударило снизу, поднялось по телу, как волна. Берг почувствовал, что его сканируют. Не рентгеном, не ультразвуком, а чем-то более глубоким, проникающим в каждую клетку, читающим его, как книгу. Это было не больно. Это было интимно.

Он положил ладонь на центральный символ, спираль, напоминающую двойную спираль ДНК. Мир вспыхнул.

Берг увидел. Не глазами, а всем сознанием. Он увидел Землю сверху, как видят боги или спутники. Голубой шар, окутанный завитками облаков. Он увидел, как тридцать четыре миллиона лет назад над Антарктидой сомкнулся ледяной панцирь и создатели машины, не люди, не гуманоиды, а нечто, для чего в человеческом языке не было слов, отключили последний терминал и ушли. Не умерли. Ушли. Дальше, к другим звёздам, к другим проектам. Оставив Землю как лабораторию, засеянную жизнью, которая должна была развиваться сама. Эксперимент. Длительностью в геологические эпохи.

Ладонь прилипла к поверхности, словно её притянули изнутри. Берг дёрнул рукой, но пальцы не слушались, намертво впечатанные в тёплый, живой материал грани. Он хотел крикнуть, позвать Корфа, стоявшего в трёх шагах за спиной, но горло перехватило, и вместо крика из лёгких вырвался только сухой, беззвучный выдох. Голубой свет ядра вспыхнул, залил всё пространство вокруг, прошёл сквозь веки, сквозь кости черепа, сквозь мысли, и Берг почувствовал, как пол уходит из-под ног.

Не падение. Не полёт. Нечто третье, для чего в русском языке не существовало глагола. Тело осталось где-то внизу, у грани додекаэдра, с раскинутыми руками и запрокинутой головой. Он знал это с абсолютной, нечеловеческой точностью, как знают во сне, что спят, но не могут проснуться. Сознание вырвалось, распахнулось, и в ту же секунду мир вокруг перестал существовать, заменённый другим.

Он висел над планетой. Не над нынешней Землёй. Над чем-то, что Землёй станет через тридцать четыре миллиона лет, когда ледники сотрут память о зелени, а сухой холод превратит полюса в белые плеши. Сейчас планета внизу не знала холода. Она дышала, вся целиком, от экватора до полюсов, одним ровным, жарким, влажным дыханием, и это дыхание поднималось к нему прозрачными столбами испарений, закручивавшимися в спирали облаков.

Антарктида. Он узнал контур, хотя тот сместился к северу и повернулся, подчиняясь иной конфигурации тектонических плит. Никакого льда. Береговая линия, изрезанная заливами, утопала в лесах, которые покрывали материк от побережья до центральных возвышенностей сплошным, неразрывным ковром. Деревья стояли так тесно, что сверху их кроны сливались в единую зернистую поверхность, тёмно-зелёную по краям и светлеющую к центру, где высота над уровнем моря увеличивалась и хвойные начинали преобладать над лиственными. Нотофагусы, южные буки, стволы в два обхвата, с корой, поросшей толстыми подушками мха. Араукарии, раскинувшие ярусы жёстких ветвей, как зонты над подлеском. Древовидные папоротники, поднявшие ажурные вайи на десятиметровую высоту. Всё это жило, шевелилось, гудело, и Берг, снижаясь, услышал этот гул. Непрерывный, многоголосый хор насекомых, от которого воздух вибрировал, как мембрана.

Он скользнул ниже, к просвету между кронами, где мелководная река несла коричневую, торфяную воду через заболоченную пойму. На илистой отмели стояло животное. Берг не сразу понял, что видит. Существо размером с крупную свинью, с удлинённой мордой, короткими ногами и плотным, бочкообразным телом, покрытым редкой бурой шерстью. Оно копалось в прибрежном иле, выуживая корневища тупыми, лопатообразными зубами. Рядом, в траве, копошились двое детёнышей, уменьшенные копии матери. Сумчатое. Антарктический сумчатый травоядный, потомок тех линий, что расселились по Гондване и выжили здесь, в тепле, пока их австралийские родичи дрейфовали на север.

Существо подняло голову, посмотрело прямо на него маленькими, чёрными, влажными глазами, и Берг отпрянул, хотя прянуть ему, бестелесному, не от чего. Животное его не видело. Оно смотрело на тень облака, скользнувшую по воде. Фыркнуло, тряхнуло ушами и вернулось к корневищам.

Берга потянуло выше, на север, через пролив, который через миллионы лет станет проливом Дрейка, но сейчас представлял собой неширокую полосу мелкого, тёплого моря, усеянного островами. Южная Америка надвинулась зелёной стеной. Береговая линия шла иначе. Патагония, ещё не высохшая, не выдутая ветрами до костей, лежала под пологом субтропического леса. Берг различил пальмы, настоящие пальмы, на широте, где в его время росла только жёсткая трава пампы. Между стволами двигались тени. Крупные, медленные, тяжёлые.

Он опустился и увидел их. Три животных на поляне. Млекопитающие, каждое размером с носорога, но совсем иной конструкции. Массивные тела на толстых, столбообразных ногах, головы низко опущены к земле, челюсти методично перемалывают листву, обдирая нижние ветви кустарника. Астрапотерии. Берг вспомнил название из палеонтологических каталогов. Южноамериканские «громовые звери», тупиковая ветвь эволюции, вымершая задолго до появления человека. Они поразили его не размером, не формой, а звуком. Низкий, утробный рокот, который каждое животное издавало непрерывно, как мурлыканье кота, увеличенное в тысячу раз. Земля под ними вибрировала.

Третье существо, самое крупное, повернуло голову, и Берг увидел короткий, мясистый хоботок, слишком короткий для настоящего хобота, но подвижный, ловкий, ощупывавший воздух, как палец слепого. Ноздри раздулись. Животное втянуло воздух, и рокот на мгновение стих. Потом возобновился, тоном выше.

Берг поднялся. Континенты поплыли под ним, как куски мозаики, не до конца собранной. Африка и Южная Америка стояли ближе друг к другу, Атлантика ещё не раздвинула их на нынешнюю ширину. Индия уже впечаталась в Азию, и на месте столкновения вздымались молодые Гималаи. Правда, ниже нынешних, с округлыми вершинами, покрытыми лесом до самых гребней. Ни снега, ни ледников. Зелень до горизонта, во все стороны, от подножий до перевалов.

Азия дохнула на него жаром. Море Тетис, остаток древнего океана, ещё плескалось там, где через десятки миллионов лет ляжет Средиземноморская впадина. Мелководное, тёплое, кишащее жизнью. Берг видел тёмные пятна водорослевых полей, простиравшихся на сотни километров, и в этих полях, то тут, то там, выгибались округлые спины. Морские млекопитающие, ранние формы, предки тех, кто через эоны станет китами и дельфинами. Они выныривали, выпускали фонтанчики пара, и снова уходили в зелёную глубину.

Он пересёк Европу, сплошной субтропический лес, и вышел к Северной Атлантике. Гренландия. Не белая, не ледяная. Зелёная. Название, которое в его время казалось жестокой иронией викингов, здесь звучало буквально. Хвойные леса метасеквой и таксодиумов покрывали остров от берега до берега. На заболоченных равнинах, в густом, парном тумане, паслись стада мелких лошадеобразных существ, не крупнее собаки, на тонких, многопалых ногах. Эогиппусы, «лошади рассвета», ещё не знавшие степей и копыт. Они двигались нервно, пугливо, вскидывая головы при каждом шорохе. И правильно делали. В тени на краю поляны, припав к земле, лежал хищник. Длинное, гибкое тело, приплюснутая голова, лапы со втяжными когтями. Не кошка, не собака. Что-то среднее. Ранний хищник, ещё не определившийся с эволюционной специализацией. Мезонихид, возможно. Или один из первых креодонтов. Берг не мог определить точнее, не мог спуститься достаточно низко, чтобы разглядеть зубную формулу, и эта невозможность отозвалась в нём резкой, горькой болью учёного, лишённого инструментов перед объектом всей жизни.

Северная Америка. Ещё один мир. Скалистые горы, молодые, острозубые, с дымящимися вулканическими конусами вдоль Тихоокеанского побережья. Внутренние равнины, где через десятки миллионов лет раскинутся прерии, сейчас затоплены мелководным морем, которое рассекает континент надвое. По берегам этого моря, в полосе мангровых зарослей, копошились существа, которых Берг узнал по реконструкциям из музейных залов. Бронтотерии. Массивные, рогатые, с Y-образным выростом на носу, похожим на рогатку. Они стояли по колено в воде, объедая побеги мангровых деревьев, и их шкуры, серые, в складках, лоснились от влаги. Рядом, на сухом берегу, длинноногая птица ростом с человека, с крючковатым клювом и голой, морщинистой шеей, разрывала когтями гнилую корягу, добывая личинок. Диатрима. Нелетающий хищник, занявший нишу, которую позже отберут волки и медведи. Птица подняла голову, уставилась жёлтым, немигающим глазом в небо, и Бергу на секунду показалось, что она смотрит именно на него.

Воздух. Он дышал этим воздухом, хотя дышать ему нечем. Густой, плотный, сладковатый от избытка кислорода, от гниющей органики, от цветения, непрерывного, всепланетного цветения. Деревья цвели одновременно, не подчиняясь сезонам, потому что сезонов в привычном смысле не существовало. Разница между «зимой» и «летом» составляла несколько градусов. Вся планета жила в режиме вечного поздноапрельского дня, влажного, жаркого, неостановимого.

И тогда он увидел первый механизм. На побережье Восточной Африки, там, где рифтовая долина только начинала рассекать континент, из-под полога леса поднимался столб голубого света. Тонкий, едва заметный, как нить паутины на фоне неба. Берг приблизился. Лес вокруг источника отступал, образуя идеальный круг диаметром около трёх километров. Не вырубка, не гарь. Деревья просто не росли внутри периметра, словно их не пускала невидимая стена. Земля в круге покрыта низкой, стриженой, одинаковой травой, и посреди этой травы из грунта выступала конструкция.

Додекаэдр. Небольшой, метров пятнадцать в поперечнике. Верхняя часть выходила на поверхность, нижняя уходила в породу. Грани пульсировали тем самым голубым свечением, что и ядро на глубине двадцати километров, только мягче, приглушённее. Рабочий узел. Ретранслятор. Точка доступа.

Берг поднялся выше и увидел их все. По всей планете, от полюса до полюса, голубые нити уходили в небо. Четырнадцать нитей. Четырнадцать точек, расставленных с геометрической точностью, образующих сеть, покрывающую планету, как силовые линии кристалла. Одна в Антарктиде. Одна в Сибири. Одна в Исландии, где ещё нет острова, только подводный хребет, и механизм стоит на дне мелкого шельфового моря, окружённый колониями кораллов. Одна на дне Тихого океана, в точке, которая через эоны станет Марианской впадиной, но сейчас представляет собой обычную океаническую котловину. Одна под Тибетским плоскогорьем. Одна там, где когда-нибудь туристы будут фотографировать гейзеры Йеллоустоуна, не подозревая, что фотографируют побочный эффект спящей машины.