— Господи… Господи… Господи…

Я лежала на глубине пары метров, закопанная, похороненная заживо. А мерзкая крыса продолжала бегать, пока мне не удалось её схватить. Мои пальцы впились ей в шею, ломая кости, и сжимали, ощущая, как мне на живот льётся её кровь, выдавленная через пасть и задний проход из извивающегося тела.

Скажу, это было омерзительное, первобытное убийство. Я чувствовала, как под моими пальцами лопаются хрящи, как пульсирует жилка на шее зверька, прежде чем затихнуть. Но даже мертвая, она продолжала внушать ужас. Тепло её тела быстро уходило, сменяясь трупным окоченением, но запах… Вонь её внутренностей, смешанная с моим потом и запахом сырой доски, создавала коктейль безумия. Я пыталась отшвырнуть её, но в тесноте ящика она просто перекатилась мне на ноги. Я чувствовала её вес, её мертвые когти, зацепившиеся за джинсы. Казалось, она вот-вот оживет, прогрызет мне живот и устроится внутри, в тепле моих внутренностей.

Мне начали мерещиться жуткие картины собственной смерти от удушья. Хуже этого ничего не было, осознавать, что умираешь, и ничего нельзя поделать.

— Помогите! — забилась я в истерике.

Ящик походил на гроб, и поэтому в нём особо не подвигаешься. Всё очень тесно. Локти упираются в стенки, как и колени, если их приподнять чуть-чуть. Запах стоял невыносимый, но это на тот момент меня меньше всего волновало. Кровь от дохлой крысы по-прежнему лилась по животу, да и сама мёртвая тушка никуда не делась, прилипнув к одежде. Пот стекал ручьями по лицу, попадая в глаза и щипля их. Волосы облепили череп, а тело рвалось прочь из-под земли, но почему-то всё ещё оставалось на глубине двух метров. Ах, как жаль, что нельзя было переместиться силой мысли на поверхность.

«Ты здесь умрёшь, — говорил предвкушающий голос смерти, шепча мне в уши. — Медленно, мучительно, задыхаясь, ловя ртом каждый глоток воздуха. И никто тебя не найдёт никогда».

Виски пульсировали, а разум всё никак не мог смириться со всем происходящим. Кислорода с каждым вдохом становилось всё меньше и меньше, а дышать становилось тяжелее, с хрипом. Не знаю, сколько я провела в этом гробу, пару часов или целую вечность. Но я склоняюсь к последнему, так как время для меня потеряло какой-либо смысл. Я плыла в пустоте, начиная слышать странные звуки, которые не принадлежали этому миру. Это скреблись покойники, чьи кости находились в этой земле с давних пор. Может, это прежние жертвы Лобзика, упокоившиеся в земле, но всё ещё ожидающие отмщения. Они взывали к справедливости, одновременно царапая дерево ящика с другой стороны, желая прорвать преграду, чтобы очутиться внутри, где всё ещё билась жизнь. Она слабо теплилась, и умершим следовало вдохнуть её в свои мёртвые лёгкие, всосать, как курильщик заглатывает в себя табачный дым.

Галлюцинации стали ярче. Темнота перед глазами начала пульсировать фиолетовыми и зелеными кругами. Я слышала шепот. Он шел не снаружи, он шел из-под меня. Из глубины земли.

«Спускайся к нам… — шелестел сухой, ломкий голос. — Здесь корни, здесь покой. Мы все здесь. Твоя бабушка… Твой нерожденный брат… Лобзик присылал к нам и других. Алиса, Марина, та маленькая девочка с красным бантом… Они все ждут тебя. Места хватит».

Я чувствовала, как сквозь дно ящика прорастают невидимые пальцы, холодные и липкие. Они касались моей спины, гладили волосы. Земля дышала. Земля была одним живым организмом, огромным желудком, который медленно переваривал меня. Я начала задыхаться не только от нехватки воздуха, но и от присутствия ЭТОГО нечто.

— Я не хочу к вам! — шептала я пересохшими губами, слизывая с губ соленый пот и кровь. — Я живая! Я теплая!

«Пока что… — хихикнула темнота голосом маленькой девочки с красными бантами. — Тепло уходит. Холод вечен».

Воздух становился раскаленным. Каждый вдох давался с боем. Легкие горели огнем. Я принялась царапать крышку ногтями, срывая их до мяса, оставляя кровавые борозды на дереве. Боль притупилась, уступив место тупой агонии. Я чувствовала, как мой разум отделяется от тела. Я видела себя со стороны, скрюченную, грязную куклу в деревянной коробке под толщей чернозема.

— Оставьте меня в покое! Вы все мертвы! Мертвы! Мертвы! Ну пожалуйста!

У меня случилась новая вспышка истерики, и я забилась вновь, крича, ломая о крышку ногти и не замечая этого, рыдая и ощущая всю тяжесть той земли, которая находилась надо мной. А когда силы окончательно покинули тело, я просто тихо хныкала, уставившись во мрак своей могилы и начиная вспоминать свою недолгую жизнь, сожалея о многом, возвращаясь к ярким моментам.

Седьмой класс, последний звонок перед летом. Я шла домой, сжимая в руке похвальную грамоту. «За отличные успехи в учении». Все пятёрки. Даже по ненавистной физике. Солнце пекло макушку, асфальт плавился. Я не пошла с одноклассниками есть мороженое. Я несла эту грамоту домой, как святыню, выверяя каждый шаг, чтобы не помялся угол. Я представляла, как положу её на кухонный стол перед отцом, который как раз был в городе. Он посмотрит, кивнет, может, даже улыбнётся сухими губами и скажет: «Молодец». Его одобрение было редкой валютой, и я готова была трудиться в шахте своего упрямства, чтобы её добыть.

В тот день я чувствовала себя не девочкой, а победительницей, покорившей маленькую, но важную вершину. Воздух пах акацией и бесконечной свободой грядущих каникул.

Адыгея, три года назад. Горный воздух, такой резкий и чистый, что им словно резало легкие. Мы с мамой шли по тропе к водопаду. Вокруг стена зелени, пение невидимых птиц, гулкая тишина, нарушаемая только нашим дыханием и скрипом рюкзаков. Потом я увидела его: белую пенящуюся ленту, срывающуюся с серой скалы. Водопад был не огромным, но яростным. Брызги долетали до нас, холодные и живые. Мама молчала, но ее лицо было спокойным, почти счастливым.

Мы сидели на мокром камне, ели бутерброды с колбасой и сыром, и я думала, что где-то здесь, в этих древних горах, спрятан секрет настоящего, несломленного мира. Мира, который не имеет ничего общего с отелями, счетами и холодными взглядами через обеденный стол. Тогда мне казалось, что этот мир можно унести в себе. Навсегда.

Эти кадры плыли, сменяя друг друга, как спасительные острова в океане черной земли. Они были реальнее, чем скрежет когтей по дереву. Они были моими. И пока я могла их вспоминать, я была не только жертвой в гробу. Я была отличницей с грамотой, путешественницей у водопада. Они боролись со тьмой изнутри. Пока была память была и я.

«Это всё. Это конец».

Находясь в полуобморочном состоянии, я не сразу услышала некие посторонние звуки, которые вторглись в мой замкнутый мёртвый мирок. Некий шелест. Он с каждым хриплым вздохом становился всё громче, всё яснее.

Сперва возник звук. Глухой удар металла о дерево, совсем рядом с моим лицом. Щелчок, треск разламываемой доски. Я зажмурилась, ожидая, что лопата сейчас пробьет мне череп. Резкий поток холодного ночного воздуха ударил в лицо, обжигая легкие, отвыкшие от кислорода. Этот воздух был сладким, невероятно вкусным, но он причинял боль. Я закашлялась, выплевывая слизь и грязь.

Чьи-то руки, грубые, но сейчас странно бережные, подхватили меня под мышки. Меня рванули вверх, из могильного плена. Я висела в руках Пули, как тряпичная кукла, ноги не держали. Мир кружился безумной каруселью. Звезды на небе казались сверкающими гвоздями, вбитыми в черный бархат.

Надо мной склонилось лицо похитителя. Пуля вытащил меня из тесного пространства, грязную от крови и мочи, всю искусанную крысиными зубами, дрожащую от наслаждения тем, что я снова могу вдыхать такой прекрасный, свежий воздух.

— Жива, — выдохнул он облегчённо.

Пуля отнёс меня с огорода и уложил на лавку под деревом. Краем глаза я увидела ноги, обутые в тяжёлые ботинки, что торчали из-за угла дома. Это был Лобзик.

Я не сразу поняла, что смотрю на труп. Он лежал в неестественной позе, словно сломанный манекен. Его голова была повернута под углом, несовместимым с жизнью. Вместо лица оказалось кровавое месиво. Пуля не просто убил его, он уничтожил его. В груди Лобзика, прямо в центре грязного комбинезона, зияла огромная дыра от выстрела в упор, края которой еще дымились. Вокруг в траве растекалась темная, густая лужа, в которой отражалась луна. Но самое страшное, одна его рука, скрюченная в предсмертной судороге, все еще сжимала тот самый штангенциркуль.

Я смотрела на это мясо и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни радости. Только пустоту. Моя душа, кажется, осталась там, в ящике, вместе с дохлой крысой.

— У него окончательно поехала крыша, — проговорил похититель, будто оправдываясь, передавая мне бутылку с водой. — Мне пришлось его…

Он замолчал, выдыхая медленно табачный дым и прикасаясь к пистолету под рубашкой.

— Если бы я только знал, что он так поступит, то не уехал бы…

Спустя ещё минут тридцать Пуля отвёз меня обратно в город и высадил на тихой улочке. Больше я его никогда не видела. По крайней мере, живым. И, как я узнала из следствия, этого похитителя так и не поймали. Он просто растворился во времени. И забегая вперёд в будущее, я увидела его только однажды, спустя несколько недель. Его лицо смотрело на меня с экрана телевизора. Там говорилось, что в лесополосе был обнаружен труп неизвестного мужчины, который оказался застрелен. Убийц конечно не нашли. Но вот я, нашла кое-что в интернете…

Псевдоним: «Пуля».

Настоящее имя: Марк Сергеевич Власов.

Известен в криминальных кругах ЮФО как «решала» среднего звена, исполнитель, отличавшийся не столько жестокостью, сколько холодной прагматичностью и умением не оставлять следов. Специализировался на силовом давлении, похищениях людей с целью выкупа, «вымогательстве долгов». Дважды судим: первый раз в юности за разбойное нападение (получил условный срок), второй, уже как взрослый, за соучастие в умышленном убийстве в ходе разбоя. Отсидел семь лет из девяти назначенных в колонии строгого режима под Новороссийском. По данным оперативников, после освобождения быстро восстановил связи и был взят «в работу» более крупными фигурами.

Ключевая связка: Работал преимущественно в паре с Антоном Носовым, известным как «Лобзик». Носов был фигурой иного, патологического порядка. Бывший таксидермист (работал в краеведческом музее, откуда был уволен за «неадекватное поведение с экспонатами»), позже, неофициальный «санитар» на нелегальной скотобойне. Его профессиональные навыки и психическое состояние (диагностированная параноидная шизофрения, более двадцати лет в периодических стационарах психиатрических клиник) делали его идеальным инструментом для запугивания и «утилизации». Власов выступал вторым звеном в этой опасной паре.

Обстоятельства гибели: Антон Носов («Лобзик») был обнаружен мертвым на месте, где содержалась похищенная, от огнестрельного ранения в голову и грудь. Предположительно, убийство совершил его напарник, Марк Власов («Пуля»), что косвенно подтверждается показаниями потерпевшей. Сам Власов был найден спустя две недели в лесополосе под Тимашевском с пулевым ранением в затылок. Убийство носило явные признаки заказного, «чистого» исполнения. При нем не обнаружено документов, оружия, следов борьбы.

Версия следствия (закрытая часть): Оба преступника предположительно действовали по поручению или прикрытию высокопоставленного чиновника из администрации Краснодарского края, чья личность в интересах следствия не разглашается. Заказ, вероятно, был связан с давлением на отца похищенной, владельца крупного сетевого бизнеса, в рамках корпоративного конфликта или передела собственности. Ликвидация исполнителей после провала операции (смерть одного, непредсказуемость другого и внимание к делу), стандартная практика для подобных схем. Дело формально осталось нераскрытым по статье «убийство двух и более лиц».

Когда-то мне довелось читать об одной женщине, жившей давно и в другой стране. На её могильной плите было начертано: «Жила однажды, умерла дважды». Нечто подобное случилось и со мной. Вот только я считаю, что моих рождений было тоже два. Возможно, и у меня будет начертано что-то подобное, хотя думать об этом не хочется.

Отец так и не извинился. Он заплатил за лечение, за психологов, отправил меня в элитный пансионат в Швейцарии. Но он никогда не смотрел мне в глаза. Он боялся того, что может там увидеть. И правильно делал. Потому что иногда, глядя в зеркало, я вижу там не себя. Я вижу отблеск безумия Лобзика. Или, может быть, ту тьму, что впиталась в меня под землей.

Врачи говорят, что у меня ПТСР. Они дают мне таблетки, чтобы я спала без сновидений. Но таблетки не помогают от голосов. Иногда, в полной тишине, я слышу скрежет. Скрежет когтей по дереву. И шепот: «Мы ждем…».

Я знаю, что Лобзик мертв. Я видела его труп. Но зло не умирает от пули. Оно просто меняет форму. Оно перетекает. И часть этого зла теперь живет во мне, свернувшись клубком там, где раньше было сердце. Я — живой ковчег для мертвой крысы и похороненных воспоминаний. И я боюсь того дня, когда этот ковчег откроется.