Похороненная заживо.
Моя история началась осенним утром. Не было ещё восьми, но солнце к этому времени поднялось над городом, обещая тёплый день. Вообще, осень оказалась очень приятной, как и полагается на юге. Мы всё ещё не носили куртки, предпочитая лёгкую одежду, а некоторые люди до сих пор купались в море… Какие-то моржи.
В тот день воздух был пропитан запахом перезревших фруктов и морской соли, приторно-сладкая смесь, от которой обычно кружится голова. Я помню, как ненадолго задержалась у зеркала в ванной на первом этаже. Мама на кухне гремела посудой, снова разговаривая сама с собой или, возможно, с невидимым собеседником, которого она создала, чтобы заполнить пустоту в нашем огромном, холодном доме.
Я поправила лямку рюкзака, проводя пальцем по запотевшему стеклу, рисуя кривую улыбку, которая тут же потекла слезой конденсата. У меня было странное предчувствие, тяжесть в солнечном сплетении, будто я проглотила ледяной камень. Но я списала это на предстоящую контрольную по алгебре. Как же глупо и наивно это сейчас кажется.
Попращавшись с матерью, я покинула дом, где улица встретила меня обманчивым уютом. Золотые листья платанов шуршали по асфальту, словно шептали предостережения на древнем, забытом языке. Я надела наушники, отгораживаясь от мира ритмичной музыкой, и это стало моей первой фатальной ошибкой. Мир нужно слушать. Мир иногда кричит об опасности, а мы предпочитаем затыкать уши битами популярной попсы.
Я шла по привычному маршруту, мимо гаражей, расписанных граффити, где обычно пахло мазутом и сыростью. Сегодня там пахло иначе, табаком и чем-то кислым, похожим на несвежее мясо. Я заметила белую машину краем глаза, но мой мозг, привыкший к безопасности спокойного района, отказался воспринимать её как угрозу. Просто старый фургон, каких тысячи. Ржавчина на порогах напоминала засохшую кровь, а тонированные стекла казались черными дырами, поглощающими свет.
Рядом резко остановился белый микроавтобус, в который меня и затащили силой, захлопнув дверцу. Нет, всё произошло не так, как в кино. Не было никакой пафосной музыки или замедленной съемки. Был лишь скрежет раздвижной двери, похожий на вопль раненого зверя, и резкий рывок. Чьи-то грубые, пахнущие бензином руки вцепились в мою куртку. Я даже не успела испугаться, только удивилась. Мой рюкзак зацепился за дверной проём, и я услышала треск ткани. Звук, который почему-то врезался в память сильнее, чем боль. Меня грубо швырнули на грязный, ребристый пол салона. Лицо впечаталось в коврик, пропитанный пылью десятилетий. Во рту появился привкус меди. Я прикусила губу.
— Тихо, сука! — прохрипел голос над ухом, и тяжелый ботинок прижал мою шею к полу, перекрывая кислород.
Я барахталась, как рыба на льду, пытаясь вдохнуть, но в нос лез только запах резины и застарелого пота. Кто-то перехватил мои запястья, стягивая их пластиковой стяжкой так сильно, что кожа, казалось, вот-вот лопнет.
— Больно!
— Заткнись.
Мне на голову натянули мешок, а когда я попыталась закричать, то сильно ударили по почкам. Мне оставалось лишь смириться с похищением. И как я узнала позже, свидетелей этому не было, как ни удивительно. Ведь именно в такое время все идут на учёбу и на работу. Но тем не менее, это оказалось именно так.
Мы ехали минут сорок, после чего меня вытащили из салона и запихнули в сырой подвал с ржавой кроватью и ведром, которое служило туалетом. Похитителей оказалось двое. Мужчины лет тридцати с небольшим. Пуля и Лобзик — именно так они обращались друг к другу. Если первый имел вполне нормальный вид, то Лобзик казался садистом.
Да, определённо, Лобзик являлся существом иного порядка, ошибкой эволюции. Он был тощим, жилистым, с желтоватой кожей, туго обтягивающей череп. Его руки постоянно находились в движении: пальцы перебирали невидимые четки, сжимались и разжимались, словно он душил призраков. Но самым жутким оказались его зубы. Мелкие, редкие и острые, как у глубоководной рыбы. Когда он улыбался, обнажая эти серые пеньки, мне казалось, что он уже пробует меня на вкус.
Лобзик носил засаленный комбинезон, в карманах которого постоянно что-то звякало. Иногда он доставал оттуда инструменты, плоскогубцы, странные крючки, хирургические зажимы, и начинал любовно протирать их грязной тряпкой, не сводя с меня расфокусированного взгляда.
Подвал был его царством. Стены здесь «плакали» конденсатом, и в этих потёках, при свете тусклой, раскачивающейся лампочки, мне мерещились лица. В углах копошилась жизнь: жирные мокрицы, многоножки, сплетающие свои тела в отвратительные клубки. Запах плесени смешивался с аммиачным смрадом из ведра, создавая удушливую атмосферу безысходности. Казалось, сам воздух здесь был густым и липким, оседая на коже жирной невидимой пленкой.
Похититель всё это время странно смотрел на меня, будто что-то прикидывая, о чём-то мечтая. Я была не совсем тёмной и прекрасно понимала, что некоторые дядьки имеют склонность к несовершеннолетним. Но здесь, наверное, что-то другое.
— Что вам от меня нужно? — спросила я дрожащим голосом, глотая слёзы.
Меня трясло от всего пережитого, а также от мысли о возможных будущих неприятностях. Я съёжилась на скрипучей кровати, на прохудившемся матраце, с ужасом уставившись на своих похитителей.
— Если будешь себя хорошо вести, то ничего не произойдёт, — успокоил меня Пуля. — Всё зависит от твоего отца. Если мы с ним договоримся, то вскоре вернёшься домой.
Они требовали выкуп за меня, а ещё некоторые уступки. Мне на тот момент исполнилось только пятнадцать, и поэтому я никогда не вникала в отцовские дела. Да, он имел крупный бизнес, являясь владельцем отеля недалеко от Ейска. А ещё в Краснодаре у него была сеть супермаркетов, а в Сочи — отели.
— Просто делай то, что мы скажем. Без всяких глупостей.
Но меня терзала одна мысль. Они не скрывали лиц, а это означало, как мне было известно из фильмов и книг, что живой меня никто не собирается отпускать в любом случае.
— Тебе всё понятно? Просто не делай глупостей.
Пуля со мной обращался относительно хорошо: приносил еду и воду, постоянно выносил ведро с нечистотами. Он даже болтал на разные темы, в отличие от Лобзика. Этот меня пугал своим холодным взглядом. Так могла смотреть змея на свою будущую добычу. К счастью, второй спускался сюда не часто, может, только пару раз за три проведённых здесь дня.
— Когда вы меня отпустите? — с надеждой поинтересовалась я, обращаясь к первому похитителю.
Пуля пожал плечами, дымя сигаретой.
— Всё оказалось не так просто. Твой отец не желает идти на уступки. Он согласен выплатить за тебя некоторую сумму, но делиться акциями…
— Мой папа готов отдать всё, чтобы я только вернулась!
Святая наивность. И ведь я в это верила.
— Не веришь? — криво ухмыльнулся Пуля и достал из кармана чёрный диктофон. — Послушай сама. Это полезно для взросления.
Он нажал на кнопку. Сквозь шипение динамика прорвался голос моего отца. Этот голос я прекрасно знала. Деловой, жесткий, не терпящий возражений. Тот самый тон, которым он увольнял сотрудников или заказывал столик в ресторане.
«…Слушайте меня внимательно, — говорил отец.
В его голосе не было паники, только холодное раздражение.
— Пять миллионов — это предел. Я не собираюсь отдавать контрольный пакет акций из-за… из-за семейных неурядиц. Вы хоть понимаете, сколько я потеряю на скачке курса, если эта информация всплывет? Девочка крепкая, она подождет. Мы торгуемся не за её жизнь, а за мои активы. Не путайте приоритеты».
Щелчок. Тишина.
Мир внутри меня рухнул. Не громко, не с грохотом, а просто рассыпался в пыль. «Семейные неурядицы». «Девочка подождет». Я сидела на грязном матрасе, и слёзы даже не текли. Внутри всё выгорело. Я поняла, что для него я была не дочерью, а строкой в бухгалтерском отчете, активом, который временно стал пассивом. Это осознание было страшнее, чем вид ножа в руках Лобзика.
Да, признаться, как я теперь знаю, это было в стиле моего папаши. Бизнес для него — всё. И я сомневалась, что две стороны придут к консенсусу. Отец пожертвует чем угодно, лишь бы его отели и сеть магазинов остались при нём. Да и отношения с ним у нас никогда не складывались. Он вечно в разъездах, а мы с матерью, дома. Отдых за рубежом, деловые поездки, молодые любовницы. Всё это приносили нам знакомые, которые видели другую жизнь отца. Мать же я не понимала: как можно терпеть всё это из-за денег? Впрочем, наверное, её всё устраивало, раз они продолжали существовать бок о бок.
На третий, последний день моего заключения, Пуля отправился куда-то по своим делам, оставив меня с этим садистом. И как только дверь за Пулям закрылась, атмосфера в подвале изменилась. Она стала наэлектризованной. Лобзик перестал скрывать свою натуру. Он спустился вниз не сразу. Сначала я слышала, как он ходит наверху. Тяжелые, шаркающие шаги, туда-сюда, туда-сюда. Он что-то напевал. Это была не песня, а набор звуков, высокое, дребезжащее гудение, от которого ныли зубы.
Потом он спустился. В руках у него был не нож, а старый, ржавый штангенциркуль. Он подошел ко мне вплотную. От него пахло сырой землей и почему-то формалином.
— Пуля слишком мягкий, — прошептал он, и брызги слюны попали мне на щеку. — Он думает о деньгах. А я думаю о искусстве. Ты знаешь, как красиво выглядит человеческая анатомия, если убрать всё лишнее? Кожа… она ведь только мешает.
Он провел холодным металлом штангенциркуля по моей скуле, измеряя её. Его зрачки оказались расширены настолько, что радужки почти не было видно. Две черные голодные бездны.
— Папочка не хочет платить, — захихикал он, и этот смех напоминал кашель гиены. — Значит, товар испорчен. А испорченный товар нужно утилизировать. Или… модернизировать.
Я вжалась в стену, пытаясь слиться с бетоном. В углу подвала тень сгустилась, приняв очертания высокой фигуры. Мой воспаленный от страха мозг начал играть со мной злые шутки. Мне казалось, что за спиной Лобзика стоят другие девочки, бледные, с пустыми глазницами, с землей в спутанных волосах. Они безмолвно кричали, открывая черные рты.
Лобзик резко схватил меня за волосы, заставив запрокинуть голову.
— Пора, — проговорил он. — Земля проголодалась. Ты слышишь, как она урчит?
Я не слышала, но это не имело уже никакого значения.
— Отпусти! — выкрикнула я, пытаясь вывернуться.
— Заткнись, ты, маленькая грязная сучка! — рявкнул он, сильно ударив меня лицом о стену.
Из сломанного носа потекла кровь.
Лобзик вытащил меня из подвала, обошёл ветхий домишко и направился в сторону огорода. Я попыталась вырваться, вскочить на ноги, но дальше пары метров не убежала. Удар под колени, зловонное дыхание на своей щеке, резкая вонь застарелого пота, жилистое тело, которое ёрзало сверху.
— Куда же ты? — поинтересовался он почти ласково. — Мы ещё не закончили.
Потом Лобзик провёл своим мокрым языком мне по уху, по щеке, оставляя липкую дорожку мерзкой слюны.
— Сладенькая.
Меня рывком поставили на ноги и толкнули вперёд. Мы приблизились к огромному ящику, который лежал открытым возле недавно выкопанной ямы. Похититель пихнул меня в спину, указывая подбородком.
— Ложись в него, принцесса.
Я не смогла оказать сопротивление и, избитая, улеглась на дно, дрожа всем телом и предчувствуя нечто нехорошее, нечто ужасное. Впрочем, так и случилось.
— А теперь небольшой сюрприз, — ухмыльнулся Лобзик.
Он достал из металлической коробки тощую крысу и, держа её за лысый хвост, с хохотом закинул эту мерзкую дрянь прямо ко мне на грудь. И скажу честно, вспоминая произошедшее, тварь казалась огромной, чуть ли не размером с кошку. Её лысый хвост, похожий на жирного дождевого червя, хлестнул меня по шее, на секунду попав в окровавленный рот. Шерсть у неё вылезла клочьями, обнажая покрытую язвами и струпьями розовую кожу. Из пасти капала мутная пена. Глаза-бусинки светились красным бешенством. Это была не просто подвальная крыса, это был монстр, вскормленный человеческими отбросами и, возможно, человеческой плотью. Она зашипела, и этот звук был полон такой ненависти, что я закричала, но крик застрял в горле, превратившись в булькающий всхлип.
Лобзик наклонился над ящиком. Свет заходящего солнца падал сзади, превращая его силуэт в темного демона.
— Познакомься со своей новой подружкой, — ласково проговорил он. — Ей тоже одиноко. Ей тоже хочется тепла. И мяса.
Я увидела, как в его руке сверкнул молоток и длинные гвозди. Он не просто закрывал крышку, а он собирался заколотить её, отрезая мне последний путь к спасению.
— Нет! Не надо!
Темнота окутала меня со всех сторон, а дышать сразу стало нечем. Крыса же, попискивая, принялась бегать по мне. Я дёргалась, ударяясь головой и локтями о стенки. Плечо мгновенно обожгло болью от укуса, а следом и ладонь, когда я попыталась схватить этого серого грызуна.
— Выпусти! Не-е-е-ет!
А тем временем Лобзик бросил ящик со мной в яму и принялся забрасывать его землёй, хороня заживо нас двоих, человека и грызуна. Я слышала, как по крышке моего гроба с грохотом ударяется земля, а звуки постепенно затихали, оставив лишь моё хриплое дыхание да писк мерзкой крысы.
— Ну пожалуйста, — прохныкала я, ощущая, как подступает безумие, а мочевой пузырь ослабевает.
Наконец, спустя неопределённое время, всё исчезло. Вся связь с внешним миром. Первый удар земли о крышку прозвучал как пушечный выстрел. БАМ! Дерево вздрогнуло, и на лицо посыпалась пыль. БАМ! Свет, пробивавшийся сквозь щели, начал исчезать, лоскут за лоскутом. С каждым ударом лопаты мир сжимался. Сначала исчезло небо, потом звуки ветра, потом сама надежда. Осталась только тьма, густая, плотная, абсолютная. Такая темнота давит на глазные яблоки, проникает в поры, заполняет легкие вместо воздуха.
Звуки снаружи стихли, сменившись глухой, ватной тишиной, в которой биение собственного сердца звучало как набат. Я чувствовала, как миллионы тонн почвы нависают надо мной, готовые раздавить этот хлипкий ящик, как спичечный коробок. Доски скрипели, стонали под весом земли, и каждый скрип отзывался в позвоночнике ледяной иглой.