Товарищ замер. Тихо пробормотал:

— Извини. Нервничаю.

— Нормально, — кивнул Димон. — Но батарею не сажай.

Мы припарковались за два квартала от Воздвиженки, в тихом переулке, и дальше пошли пешком. Стройплощадка оказалась на месте, профлист тот же самый, синий, только объявления обновились. Саморез на том листе, через который мы пролезали с Лёшкой, кто-то вкрутил обратно. Димон достал мультитул, выкрутил за тридцать секунд. Лист отогнулся, мы протиснулись.

Площадка изменилась. Бытовки сдвинули, появился экскаватор, жёлтый «Komatsu», присыпанный пылью, с опущенным ковшом. Рядом стояла бетономешалка. Я провёл ребят мимо техники к дальнему краю, где за кучей щебня прятался люк.

Он был на месте. Чугунная крышка с буквами «Мосэнерго», сдвинутая, прикрытая уже не фанерой, а куском рубероида, придавленным кирпичом. Я убрал кирпич, откинул рубероид. Чёрная дыра смотрела вверх.

— Первый пошёл, — проговорил Димон и полез.

Я за ним. Русик последним. Скобы ржавые, третья снизу шаталась, я предупредил Русика, он осторожно перехватился. Спустились благополучно.

— Теперь вон в ту сторону.

Кабельный коллектор. Всё то же самое. Бетонный прямоугольный ход, кабели на полках, мёртвые лампы. Воздух тяжёлый, кислый. Димон достал газоанализатор, подождал, пока тот прогреется, после чего посмотрел на дисплей.

— Кислород девятнадцать и шесть. Метан ноль. Сероводород ноль. Чисто.

— Идём, — кивнул я.

Мы пошли. Я впереди, Димон за мной, Русик замыкающим. Шаги гулкие, ритмичные. Лучи фонарей прыгали по стенам, выхватывая кабели, трещины, потёки ржавчины. Русик крутил головой, снимал на телефон.

— Темновато здесь, — жаловался товарищ. — Темно слишком. Запись будет не особо…

— А ты чего-то другого ожидал?

На сто восьмидесятом метре я остановился. Луч упёрся в стену. Тупик. Справа…

— Дверь.

Стальная, без ручки, с ободранной зелёной краской, ржавыми потёками по всей плоскости. Приоткрытая. Щель в два пальца, из которой тянуло тёплым воздухом с запахом мокрого железа и глубокого грунта.

Приоткрытая. В прошлый раз мы с Лёшкой вскрывали её монтировкой. Сейчас она стояла, словно кто-то толкнул её изнутри и оставил. Или будто она ждала.

Я застыл. Пальцы сами сжались на рукояти монтировки, костяшки побелели. Расчёт мой, тот самый тупой, уютный расчёт на глухую стену, рассыпался, как пепел.

Димон подошёл вплотную. Провёл лучом по дверному полотну, по петлям, по косяку. Потрогал край. Металл был настоящий, холодный, шершавый от коррозии.

— Антон, — произнёс он тихо, — ты говорил, в ноябре здесь была стена.

— Была.

— Сплошная.

— Без шва. Я проверял.

Он помолчал. Посветил в щель. Луч провалился в темноту за дверью и рассеялся, не встретив ничего на расстоянии.

— Вот те на, — выдохнул Русик.

Он топтался позади нас и смотрел на дверь так, как смотрят на фокус, когда монета исчезает в кулаке. С недоверием, в котором уже прорастает тревога.

— Димон, ты же говорил, что здесь стена. Что ты сам был.

— Был, — подтвердил тот.

Голос ровный, но он стоял очень неподвижно, и я заметил, как его рука, та, что держала газоанализатор, слегка побелела в суставах.

— Два года назад. Бетон. Без двери.

— И что тогда?

Димон не ответил. Он смотрел на дверь, и я видел, как за его сощуренными глазами работает мозг, перебирает варианты, пытается уложить увиденное в рамки чего-то рационального. И не может.

— Она была открыта? — спросил он у меня.

— Нет. В прошлый раз мы вскрывали монтировкой. Она была закрыта плотно.

— А сейчас приоткрыта.

— Да.

Он повернулся и посмотрел мне в лицо. В свете фонаря его зрачки были маленькими, Сосредоточенными.

— Идём или нет?

Я должен был сказать «нет». Каждая клетка тела, каждый грамм опыта, каждое воспоминание о той ночи с Лёшкой кричало «нет». Но дверь была открыта. Она не просто существовала вопреки всему, она стояла чуть ли не нараспашку, как приглашение.

«Или как пасть».

— Идём, — вздохнул наконец я. — Но если я скажу «назад», разворачиваемся без разговоров. Без обсуждений. Сразу.

Димон кивнул. Русик сглотнул и тоже кивнул.

Я толкнул дверь. Она открылась беззвучно, петли не скрипнули, хотя в прошлый раз скрежет стоял такой, что сводило челюсть. Беззвучно, плавно, как на смазанных шарнирах. Мы вошли внутрь.

Тоннель остался таким же. Чугунные тюбинги, ржавчина, чёрные шпалы, вода под ногами. Русик поскользнулся на третьем шаге, схватился за стену, отдёрнул руку. Пальцы перемазаны рыжей слизью.

— Господи, ну и дрянь.

— Не трогай стены, — посоветовал я. — Тюбинги скользкие.

Димон шёл молча, пыхтя себе под нос. Камера «Sony» висела на шее. Он периодически поднимал её и снимал. Газоанализатор он нёс в руке, поглядывая на дисплей каждые полминуты.

Двести метров до камеры мы прошли минут за семь. Русик к тому моменту притих, перестал вертеть головой и шёл ровно за мной, след в след, как инструктировали. Его дыхание стало частым и поверхностным, но он не жаловался.

Камера. Тот же зал, шесть на шесть, бетонные стены с отпечатками досок. Железная кровать. Табурет. Миска. Кружка. Всё на месте. Всё в точности.

Я направил луч на стену над кроватью. Надписи по-прежнему находились там. «СМЕНА НЕ ПРИШЛА. 4-Й ДЕНЬ. СЛЫШУ ИХ СНИЗУ». «ОНИ СТУЧАТ». «НЕ ОТКРЫВАЙТЕ 11-Й БЛОК».

Русик подошёл ближе. Прочитал. Обернулся ко мне с лицом, на котором весёлый азарт уже начал линять, обнажая под собой что-то более острое.

— Это реально, — произнёс он, и голос дрогнул на последнем слоге.

— Реально.

Димон снимал надписи крупным планом. Потом присел на корточки, посветил под кровать. Там лежала тряпка, бесформенная, чёрная от времени, в которой угадывались очертания спецовки. Телогрейка, ватная, истлевшая до полупрозрачности.

— Тридцатые годы, — задумчиво проговорил он. — Видимо, проходчик. Жил здесь. Дежурил.

Мы потоптались ещё несколько минут. Русик сфотографировал надпись, миску, кровать. Димон проверил газоанализатор. Кислород девятнадцать и два. Чуть ниже, чем на входе, но в пределах нормы. Дозиметр показывал фон двенадцать микрорентген. Обычно для подземелий.

А потом я посмотрел на дальнюю стену. На тот проход. Низкий, полтора метра, с белёсым налётом на стенах. В прошлый раз мы с Лёшкой развернулись именно здесь. В прошлый раз оттуда пришёл шёпот.

Сейчас было тихо. Никакого стука. Никакого шёпота. Только капель, настоящая капель. Неритмичная, вялая, откуда-то сверху.

— Вот тот проход, — указал я. — Мы туда не пошли.

Димон подошёл, присел, посветил внутрь. Луч уходил в глубину, освещая сужающийся тоннель. Стены покрывал тот же налёт, который я видел в прошлый раз, толстый, рыхлый, бледный. Он не походил на высолы, как я подумал тогда. Скорее на что-то органическое. Сухую губчатую массу, вроде грибницы, разросшейся по породе.

— Слушай, Тоха, — стоял у меня за спиной Русик, и голос его звучал с натянутой бодростью, как струна, которую тянут на полтона выше положенного. — Может, ну его к чёрту? Мы нашли, сфоткали, для истории хватит.

— Подожди, — проговорил Димон.

Он навёл камеру в проход и снимал, медленно ведя объективом слева направо.

— Антон. Ты говорил, что на полу следы?

— Были. Босые.

— Сейчас нет. Пол чистый.

Я присмотрелся. Он был прав. В прошлый раз глинистый пол хранил десятки окаменевших отпечатков босых ступней. Сейчас глина была ровной, гладкой, влажной, без единого следа. Как будто кто-то разровнял её. Или как будто она наросла заново, свежим слоем, поверх старого.

Меня продрало. Не холодом, нет, воздух по-прежнему был тёплый, неуютно тёплый для такой глубины. Но ощущение оказалось таким, словно внутри рёбер вдруг стало пусто, гулко, и каждый удар сердца отдавался во всём теле.

— Идём, — сказал Димон. Просто и буднично, как говорил «идём» на промальпе, пристёгиваясь к карнизу на тридцатом этаже.

Я не стал спорить. Потому что знал, что если не пойду сейчас, буду думать об этом ещё год. Ещё два. Всю жизнь.

— Идём.

Мы нагнулись и вошли в низкий проход. Русик шёл последним, и я слышал, как он бубнит что-то себе под нос, то ли ругательства, то ли какой-то стих.

Проход тянулся метров тридцать, потом потолок поднялся, и мы выпрямились. Тоннель стал шире, но изменился характер стен. Тюбинги отсутствовали. Голая порода, тёмная, слоистая глина с прожилками чего-то белого, похожего на кварц. Крепь деревянная, старая, но здесь, в отличие от основного тоннеля, она не сгнила. Дерево почернело, отвердело, стало похожим на эбонит. Я даже постучал по стойке костяшками, и она отозвалась коротким звонким щелчком, как камень.

Грибница, если это была грибница, покрывала стены сплошным ковром. Толщина нарастала с каждым метром. Бледная, слоистая масса с тёмными точками, похожими на поры. Димон поддел кусок ножом, и тот отделился с сухим хрустом. Внутри он был пористым, как хлеб, и от него шёл слабый запах, не неприятный, скорее странный, сладковатый, травянистый, как сушёный чабрец.

— Видал такое? — спросил он.

— Нет. Ни разу.

— Грибы так не растут, — заметил Русик из-за моего плеча. — Я биолог по образованию, если что. Это не мицелий. Структура другая.

Я не знал, что товарищ биолог. Он работал менеджером в «Леруа Мерлен» и никогда не упоминал своё образования.

Тоннель плавно уходил вниз. Уклон был небольшой, градуса три-четыре, но непрерывный. Мы шли уже минут пятнадцать после камеры с кроватью, и я прикинул, что опустились метров на двенадцать ниже её уровня. Значит, мы были на глубине около семидесяти метров. Глубже большинства линий метро.

Газоанализатор Димона пискнул. Он посмотрел на экран и остановился.

— Кислород восемнадцать и два, — буркнул он. — Ниже нормы. Не критично, но на грани. Если упадёт до семнадцати, разворачиваемся.

Я кивнул. Русик тоже кивнул, часто, с готовностью.

Мы пошли дальше. Тоннель сделал поворот, потом ещё один, и на стенах появились отметки. Краской, красной, полустёртой, но различимой. Цифры. «7»… «8»… «9»…

— Номера блоков, — прошептал я.

— Десятый, — произнёс Димон, когда мы прошли очередную отметку.

Следующий участок тоннеля был длиннее. Метров сорок. Стены здесь оказались покрыты грибницей так густо, что контуры породы скрылись полностью, и казалось, что мы идём внутри чего-то живого, через полость в чьём-то теле. Масса слегка пружинила под пальцами, когда я случайно коснулся стены. Тёплая. Сухая на ощупь, но с внутренним теплом, не от окружающего воздуха, а собственным.

Русик перестал бубнить. Он шёл молча, и его шаги звучали иначе. Неровно, с перебоями. Я обернулся и посветил. Лицо приятеля мокрое, а по вискам текли ручейки пота, глаза метались, фонарь на каске дрожал, отбрасывая пляшущие тени.

— Руся, ты как?

— Нормально, — выдавил он, и улыбка, которую он попытался слепить, выглядела криво и жутко. — Нормально, Тоха. Идём.

Димон шёл впереди, и я видел, что он замедлился. Остановился. Луч его фонаря упёрся в стену.

— Тупик? — спросил я.

— Нет.

Я подошёл ближе. И увидел.

— Вот чёрт!

В стене имелась ниша. Неглубокая, сантиметров сорок. И в ней, вмурованное в грибницу, вросшее в неё, утопленное по плечи, стояло тело. Человеческое тело, вертикально, как экспонат в витрине. Голова запрокинута, рот открыт. Кожа, если это была кожа, серая, тонкая, обтягивающая череп. Глазницы закрыты, веки впалые. На теле остатки одежды. Вроде ватная спецовка, брезентовые штаны, сапоги. Одежда тридцатых годов.

Грибница оплетала фигуру. Она проросла сквозь ткань, сквозь кожу. Белые нити выходили из ноздрей, из ушей, из приоткрытого рта и уходили в стену. Стена была частью этого, и тело было частью стены, и не имелось границы между живым и неживым, между камнем и плотью.

Русик издал звук. Не крик, не стон, что-то между ними, горловое, сдавленное, как будто воздух вытолкнули из лёгких рывком. Я обернулся к нему, и в тот момент, когда мой луч скользнул по противоположной стене, я увидел вторую нишу. И третью. И четвёртую.

По обеим сторонам тоннеля, в нишах, как фигуры в соборе, стояли тела. Пять. Я насчитал пять. Все в спецовках, все в одинаковых позах. Запрокинутые головы, открытые рты, проросшие грибницей. Бригада проходчиков. Пять человек, пропавших в 1938 году.

«Не пропавших. Поглощённых».

— Уходим, — прошептал Димон.

И впервые за весь вечер его голос был не спокойным. Он был тихим и быстрым, как у человека, который боится, что если будет говорить громче, то сорвётся.

Я обернулся к Русику. И понял, что его нет рядом.

«Куда он делся?»

Луч метнулся по тоннелю. Товарищ стоял метрах в десяти впереди нас, за линией ниш, лицом к стене, где краской была выведена цифра «11». За этой отметкой тоннель продолжался, и оттуда, из глубины, шло свечение, тусклое, рассеянное, розовато-оранжевое, как отсвет углей.

— Руся! — крикнул я. — Стой!

Он не двигался. Стоял, слегка покачиваясь, руки вдоль тела, фонарь на каске горел, но голова была неподвижна, обращена вперёд, в то свечение. Я бросился к нему, схватил за плечо, развернул.

Его лицо. Я помню его лицо. Глаза открыты, широко, шире, чем я считал возможным, и зрачки расширены так, что радужка почти исчезла. Он смотрел не на меня, а сквозь меня, куда-то за мою голову, вдаль, в то, что было за «11-м». Рот приоткрыт, нижняя губа мелко дрожала, на подбородке блестела нитка слюны.

— Русик, — тряхнул я его за плечи. — Руслан! Слышишь меня?!

Его губы зашевелились. Он произнёс что-то, так тихо, что я не расслышал. Я наклонился ближе, ухом к его рту.

— …они все тут, — шептал он, — они все тут, они все тут, они все тут…

Одна фраза, по кругу, без паузы, без интонации, как заевшая пластинка. Глаза при этом не моргали, и взгляд оставался сфокусирован на чём-то, чего я не видел и видеть не хотел.

— Димон! — крикнул я.