Чужая память.
Часть первая. Лестница.
Есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Не потому, что они постыдны или запретны, а потому, что для них не придумали подходящих слов. Мы живём в мире, где всему назначена цена и каждому явлению присвоен код в реестре. Рождение, свадьба, смерть, три строчки в базе данных, три печати на гербовой бумаге. А то, что между ними, то, что снится по ночам и не отпускает утром, то, что заставляет человека замереть посреди разговора и уставиться в точку, которой не существует, для этого строчки не предусмотрено. И потому мы молчим, прячем, делаем вид, что ничего не происходит, пока однажды не оказываемся на лестнице чужого дома, поднимаясь к незнакомому человеку за ответом на вопрос, который страшно произнести даже про себя.
Лестница пахла краской и котами. Дом стоял на Красной, в самом центре Краснодара. Сталинка пятидесятых годов с высокими потолками и чугунными перилами, витыми, потёртыми тысячами ладоней. На площадке третьего этажа кто-то поставил горшок с засохшей геранью, и коричневые стебли торчали из земли, как крошечные надгробия.
Олеся шла впереди. Я смотрел на её спину, на лопатки, проступающие сквозь тонкий свитер, на прядь волос, выбившуюся из-под заколки и прилипшую к шее. Она заметно похудела за последние три месяца. Не так, как худеют от диет или спорта, а иначе, как будто что-то вытягивало из неё вещество жизни по ночам, по капле, и к утру оставляло чуть меньше, чем забирало.
Всё началось в октябре. Первый крик я принял за кошмар. Олеся сидела на кровати, прямая, глаза распахнуты, зрачки неподвижны, и из горла выходил звук, похожий не на крик, а на стон, глубокий, утробный, словно она пыталась позвать кого-то сквозь толщу воды. Я с осторожностью тронул её за плечо. Кожа ледяная, хотя батареи работали исправно. Она повернула голову медленно, как заводная кукла. Моргнула, и глаза стали прежними, Олесиными, орехового цвета с янтарными крапинками вокруг зрачка.
Через ночь крик повторился. И ещё через одну. К концу октября я перестал высыпаться, а супруга стала похожа на собственную тень. Побледнела, осунулась, и тёмные полукружья под глазами не поддавались никакому консилеру. Каждое утро она садилась напротив меня за кухонным столом, обхватывала чашку обеими ладонями и рассказывала. Сначала обрывками, а потом всё подробнее.
Ей снилась чужая жизнь. Не сюжет, не картинка, а именно жизнь, с запахами, звуками, тяжестью чужого платья на плечах и чужим именем на чужих губах. Она просыпалась и говорила: «Вадим, я стояла у окна, высокого, в три роста, и рамы деревянные, белые, и свет свечной, жёлтый, и кто-то за спиной говорит по-русски, а я половину слов не понимаю». Она говорила: «Мне велели готовиться к ассамблее у Нарышкиных. Женщина в чепце назвала меня Аграфеной Дмитревной». Она говорила, и в её голосе не звучало ни истерики, ни восторга, а только усталость и тихое недоумение человека, обнаружившего у себя в кармане чужой ключ от чужой двери.
Невролог в районной поликлинике посветила ей фонариком в глаза, постучала молоточком по коленям, а потом отправила на МРТ. Снимки оказались чистыми. Мелатонин не помог. Ничего не помогало. В декабре Олеся купила тетрадь в зелёной обложке и стала записывать сны сразу после пробуждения, торопливым косым почерком, непохожим на её обычный, аккуратный, бухгалтерский.
Я заглянул однажды, когда она ушла на работу. Не из любопытства, нет, а из-за тревоги. И прочёл про залу с колоннами, белую с золотом, про клавесин и менуэт, про мужчину по имени Пётр Алексеевич Гребнев, штабс-капитана с тёмными глазами и шрамом на подбородке, который никогда не улыбался. Про шёпот: «Императрица нынче гневна, глаза не поднимай».
Моя жена, Олеся Трушева, тридцати четырёх лет, бухгалтер строительной фирмы «Гранит», уроженка станицы Каневской, каждую ночь проживала чужую жизнь. И я не знал, что с этим делать.
Андрея Рогова я нашёл через Интернет. Долго перебирал форумы, отсеивал шарлатанов с их «регрессиями в прошлые воплощения от Атлантиды до позавчера» за пятнадцать тысяч рублей сеанс. Мне нужен врач. Не гуру, не маг, не «мастер тонких энергий», а человек с дипломом и мозгами. Рогов оказался психотерапевтом, и окончил Кубанский медуниверситет, стажировался в Москве, специализировался на клиническом гипнозе. На его странице я нашёл статью, опубликованную в рецензируемом журнале, о феноменах криптомнезии и спонтанных гипнагогических состояниях с элементами так называемых «прошлых жизней». Статья заканчивалась осторожным выводом: «Природа данных феноменов остаётся предметом дискуссии и не может быть однозначно сведена ни к патологии, ни к паранормальному опыту». Признаться, мне понравилось слово «дискуссия». Человек, способный признать, что он чего-то не знает, заслуживает доверия больше, чем тот, кто знает всё.
И вот мы поднимаемся по лестнице. Четвёртый этаж. Олеся останавливается перед дверью, обитой тёмным дерматином. Номер двадцать три, цифры латунные, слегка покосившиеся. Она оборачивается и смотрит на меня. Не просит, чтобы я ей поверил. Просит, чтобы не отмахнулся.
Я нажимаю кнопку звонка.
— Всё хорошо, — произношу я.
Часть вторая. Доктор Рогов.
Дверь открылась через полминуты. Я не знаю, кого ожидал увидеть. Наверное, пожилого профессора в мятом пиджаке, с бородкой и очками на кончике носа, как в кино. Но Рогов оказался другим. Тридцать пять, может, чуть больше. Худощавый, ростом с меня, тёмные волосы зачёсаны назад и чуть длиннее, чем носят обычно. На нём чёрная водолазка, серые брюки, на ногах кожаные лоферы без носков, хотя на дворе январь. Лицо у него острое, подвижное, с резкими скулами и внимательными серыми глазами, которые сначала посмотрели на Олесю, потом на меня, потом снова на Олесю, и в этом взгляде я уловил не оценку, а нечто иное. Интерес. Точный и профессиональный, как луч хирургического светильника.
— Олеся Андреевна? Вадим Александрович? Проходите.
Квартира не походила на приёмную. Скорее на жильё человека, который любит книги и не любит лишние вещи. Коридор узкий, на стене чёрно-белая фотография, берег моря, камни, туман. Направо кухня. Оттуда тянуло кофе. Налево, судя по всему, кабинет.
— Разувайтесь, — указал на полку с тапочками хозяин квартиры. — Кофе?
— Спасибо, нет, — мотнула головой Олеся.
Она стояла неподвижно, прижав сумку к животу, и я видел, как побелели костяшки её пальцев на ремешке.
— Тогда начнём, пожалуй, — открыл дверь кабинета Рогов. — Вадим, Олеся Андреевна сказала по телефону, что вы хотите присутствовать.
— Если можно.
— Можно. Только одно условие, полная тишина. Ни слова, ни движения, ни кашля. Вы сидите в кресле и наблюдаете. Если вам станет некомфортно, выйдете тихо, я не обижусь.
— Хорошо. Я понял.
Кабинет оказался комнатой метров пятнадцати. Широкий диван у стены, обитый серой тканью. Рабочий стол у окна, а на нём ноутбук, стопка бумаг, маленький цифровой диктофон. На полке напротив книги: Эриксон, Росси, Хейли. Все корешки потёртые, читаные. В углу кресло, глубокое, с тёмной обивкой. Шторы задёрнуты наполовину, и январский свет падал на пол косой полосой, бледный, зимний. Никаких тебе свечей, благовоний, хрустальных шаров. Пахло только кофе.
Рогов усадил Олесю на диван. Придвинул стул, сел напротив, на расстоянии вытянутой руки. Я опустился в кресло в углу. Пружины тихо скрипнули.
— Олеся Андреевна, мы с вами говорили по телефону, — вдруг изменился голос Рогова, став ниже, мягче, ровнее, как вода, текущая по гладкому камню. — Расскажите мне ещё раз, коротко, своими словами. Что происходит.
— Мне снится другая жизнь, — сидела на краю дивана моя супруга, с прямой спиной, с ладонями на коленях. — Каждую ночь. Одна и та же. Я женщина, меня зовут Аграфена Дмитриевна. Я живу в Петербурге. Мой муж офицер. Я ношу тяжёлые платья с корсетом, хожу к обедне, готовлюсь к ассамблеям. Это не фантазия, Андрей Сергеевич. Я чувствую запахи. Воск, дым, пудру на волосах. Я чувствую, как давит корсет на рёбра. Я просыпаюсь и ощущаю вмятины на коже, которых нет.
— Как давно?
— С октября. Три месяца.
Рогов кивнул. Открыл блокнот, положил рядом с собой на стул, но не записывал, держал ручку между пальцами, как дирижёрскую палочку.
— Олеся Андреевна, я хочу, чтобы вы понимали, что мы будем делать. Я введу вас в гипнотическое состояние. Это не сон и не потеря контроля. Вы будете осознавать, где находитесь, слышать мой голос и сможете остановиться в любой момент. Я задам вопросы, вы ответите. Может быть, ничего не произойдёт. Может быть, произойдёт многое. Вы согласны?
— Да.
— Тогда лягте удобно. Руки вдоль тела. Закройте глаза.
Олеся легла. Рогов задёрнул штору до конца, и комната погрузилась в мягкий полумрак, разбавленный только узкой полоской света из-под двери. Он достал маленький метроном, поставил на стол, запустил. Сухое, мерное щёлканье наполнило тишину, и мне показалось, что комната сжимается вокруг этого звука, как зрачок вокруг точки света.
— Слушайте моё дыхание, — произнёс Рогов. — Дышите вместе со мной. Вдох… выдох… Вдох…
Четыре минуты. Я считал щелчки метронома. На сто восемнадцатом Олеся перестала моргать. На сто сорок третьем её дыхание замедлилось, и грудная клетка стала подниматься и опускаться с размеренностью прибоя на пологом берегу. Лицо разгладилось, мелкие морщинки у глаз, которые появились за последние месяцы, исчезли, и она стала выглядеть моложе, или не моложе, а иначе, как человек, снявший маску, которую носил так долго, что забыл о ней.
Рогов наклонился к ней.
— Олеся Андреевна, вы меня слышите?
— Слышу.
Голос тихий, ровный.
— Где вы сейчас?
Пауза. Долгая. Потом:
— В доме на Мещанской.
Голос изменился. Тот же тембр, Олесин, чуть хрипловатый, но ритм стал другим, медленнее, и слова выходили округлее, как будто язык привык к иной форме речи.
— Как вас зовут?
— Аграфена Дмитревна Гребнева. Урождённая Волынцева.
У меня похолодели ладони. Я сжал подлокотники кресла и заставил себя не двигаться.
Часть третья. Петербург.
Рогов не спешил. Вопросы задавал негромко, с паузами, давая ей время. Он не подталкивал, не направлял, только открывал двери, а она входила сама.
— Расскажите мне, где вы живёте.
— Дом на Мещанской, деревянный, двухэтажный, с мезонином. Батюшка мой, Дмитрий Васильев сын Волынцев, служил при Коллегии иностранных дел, в малых чинах. Матушка Анна Ильинишна, из Вяземских, дальняя ветвь, бедная. Меня выдали за Петра Алексеевича Гребнева на семнадцатом году жизни моей, в лето тысяча семьсот шестьдесят осьмое. Свадьбу справляли на Фонтанке, в доме свёкра. Гостей звали немного, мы люди небогатые.
Я слушал и не верил. Не словам, а тому, что эти слова выходили из уст моей жены. Олеся, которая читала детективы Устиновой в отпуске и заполняла декларации по НДС, лежала на сером диване в квартире на Красной и говорила «осьмое», «выдали за», «в малых чинах» с такой естественностью, с какой произносят собственный адрес.
— Расскажите мне про ваш дом, — попросил Рогов.
— Дом свёкров на Фонтанке мы оставили, так как Пётр Алексеевич не ладил с батюшкой своим. Позже наняли квартиру на Мещанской, четыре комнаты внизу, три наверху. Лестница скрипучая, третья ступенька сверху шатается. Пётр Алексеевич обещал починить, да руки всё не доходят. Печь голландская, изразцы бело-синие. На одном нарисован кораблик, у кораблика бушприт обломан, ещё когда въезжали, уже сломан.
Детали сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Медный таз для варенья на полке в кухне. Чугунная сковорода с отколотой ручкой. Связка сушёных грибов над притолокой. Нюрка, девка дворовая, которая топит печь и всё роняет. Тараканы, от которых нет спасения, хоть борную кислоту сыпь. Запах, кислая капуста, дым берёзовых дров, свечное сало.
— Какой нынче год? — спросил Рогов.
— Тысяча семьсот семьдесят третий. Пятый год, как обвенчаны. Детей Господь не даёт.
Она помолчала. Потом добавила тише:
— Я ходила к Ксенушке на Петербургскую сторону, к блаженной. Просила. Она поглядела сквозь меня, как сквозь стеклянную, и промолвила: «Дитя будет, да не здесь».
Рогов бросил на меня короткий взгляд. Я сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники. Ксения Петербургская. Олеся никогда не интересовалась житиями святых. Она ходила в церковь на Пасху и Рождество, ставила свечки, крестилась, но не более того. Откуда всё это?
— Расскажите мне про вашего мужа, — попросил Рогов.
Её лицо переменилось. Не выражение, а что-то более глубокое, как будто под знакомыми чертами проступил другой рельеф.
— Пётр Алексеевич человек молчаливый. Нрава сурового, но не злого. Руку на меня ни разу не поднимал, хоть мог бы по закону. Он просто молчит. Придёт со службы, сядет за стол, съест, что подадут, выпьет рюмку анисовой и сидит, глядит на свечу. Я спрашиваю: «Пётр Алексеевич, что на службе?» Он отвечает: «Служба, Груня, и есть служба». И более ни слова.
Она помолчала.
— Он меня не любит. Женился по воле батюшки. Но он честен. Когда я хворала горячкой на втором году, он сам сидел при мне три ночи, не спавши. Нюрка рассказала после. Говорит, ходил по комнате, как зверь в клетке, и шептал молитвы. Он их худо знает, путает слова, а всё одно шептал.
Голос дрогнул. Олесины пальцы шевельнулись на покрывале, словно искали чью-то руку.
— Расскажите мне об императрице, — произнёс Рогов. — Вы её видели?
— Государыню Екатерину Алексеевну видела дважды. Первый раз на приёме у Нарышкиных. Второй раз в соборе, на Рождество. Стояла в ложе, прямая, в лиловом платье с серебряным шитьём. Лицо круглое, полное, но глаза быстрые, как у ястреба. Обвела взором храм, и у меня ноги ослабли, думала, она прямо на меня глядит. А она, конечно, никого из нас и не видела.
Рогов выключил метроном. Медленно, мягко, несколькими фразами вывел Олесю из транса. Она открыла глаза. Посмотрела на потолок. Потом на меня. Глаза покрасневшие, кожа вокруг носа чуть припухшая, но выражение лица не измученное, а оглушённое, как у человека, которого разбудили посреди очень яркого, очень настоящего сна.