Это была одна из тех ночей, когда Нику Такеру требовались три вещи: вымотать себя до изнеможения, утопить остатки недовольства текилой, а затем свести на нет всю проделанную работу, перечитав письмо, которое он изо всех сил пытался забыть.

Первые два пункта он уже выполнил.

Ник сидел на полу своей спальни, кожа блестела от пота, который он выжал из себя в спортзале. Металлический каркас кровати впивался в спину. В руке болталась почти полная бутылка текилы.

Он сделал глоток.

Ему не нравилось, как огонь алкоголя извивался в животе — уже сейчас он боялся расплаты, которая ждёт его завтра. Но, по крайней мере, смелость иногда приходит в жидкой форме, потому что своей собственной у него точно не хватило бы, чтобы снова откопать это письмо. И неважно, что оно звало его весь день.

Чёрт, оно звало еговсегда.

Обычно он игнорировал этот зов. На работе он терпел жар доменной печи, словно пробирался сквозь густое масло. Он смотрел, как раскалённое железо льётся из горна, пока пар туманом покрывал его отражающий костюм, а лёгкие болели от обжигающего воздуха. Пока рёв печи не заглушал голодную боль внутри него.

Но сегодня этого оказалось недостаточно.

Сегодня он собирался сделать чертовски невероятно глупую вещь.

Дрожащими руками Ник отставил текилу и вытащил из-под тумбочки коробку из-под обуви. Он позволил нескольким отчаянным ударам сердца пройти, словно надеясь, что его инстинкт самосохранения вмешается. Но он ещё с утра знал, чем закончится этот день. По дороге на работу он переключал радиостанции и случайно услышал конец ток-шоу — какой-то парень признался, что нанял гострайтера1 писать любовные письма своей девушке. Пальцы Ника застыли на ручке радио. Письмо, которое когда-то написала Обри, и которое никогда не покидало его мысли, всплыло на поверхность.

И с тех пор не уходило.

Он сглотнул и открыл коробку.

Он не знал, что ударило сильнее — аккуратные рукописные листы внутри или текила, стремительно разливающаяся по крови, но в груди всё равно болезненно сжалось.

Он достал письмо.

От того, сколько раз он складывал и разворачивал эти страницы, бумага стала тонкой, почти как шёлк. Но за семнадцать лет кричащий фиолетовый заголовок наверху не поблек.

«Неполный список вещей, которые я люблю в тебе».

Ник провёл пальцем по почерку Обри.

Прошло сорок шесть дней с тех пор, как её слова в последний раз жгли ему глаза. Сорок шесть дней с тех пор, как он поклялся больше не делать этого с собой.

И всё же вот он здесь.

Снова.

Мне нравится, как ты умеешь обращаться со словами.

Никто не пишет любовные письма так, как ты, Ник, и уж точно не я. Но вот моя попытка, потому что твои письма изменили мою жизнь. Я никогда не забуду первое, которое нашла в своём шкафчике. Оно совсем не было похоже на те ужасные книги, которые мы читаем на английском, где какой-нибудь давно умерший мужик просто растягивает мысли, чтобы казаться умным. Нет. Твои слова были живыми. Они сдвинули мир у меня под ногами. И все они были для меня.

Пожалуйста, никогда не переставай писать мне.

Ник провёл рукой по лицу.

Боже… неужели Обри и правда любила его? С такой полной, чистой преданностью?

Он попытался мысленно вернуться к тому давно исчезнувшему лучу света, но не смог. Наверное, потому что даже в школе он никогда по-настоящему не чувствовал себя достойным её восхищения. Он знал, что для такой девушки может сделать только одно — мешать двигаться вперёд.

Люди, которые сияют так ярко, как Обри Маклин, не должны оставаться в таких местах, как Хендерсон, Индиана.

И хорошо, что Ник разбил ей сердце. Хорошо, что Обри уехала из города и никогда не возвращалась. Хорошо, что он не видел её семнадцать лет и никогда больше не увидит.

Очень. Чертовски. Хорошо.

Он сделал ещё глоток жидкого огня и тяжело поставил бутылку на пол.

Мне нравится, что ты никогда не отступаешь от драки.

Не то чтобы я одобряю, когда парни бьют друг друга. Но ты дерёшься не ради развлечения. Ты просто стоишь на своём, когда дело касается твоей чести, и всегда позволяешь другому нанести первый удар. А когда отвечаешь… Господи, что тут сказать, кроме «это красиво»? Я знаю, что не должна так думать. Не должна лежать ночью в кровати и снова и снова прокручивать, как ты защищался против Галланта в свой первый день. Но я никогда раньше не видела, чтобы кто-то дрался так. Спокойно. Сосредоточенно. Будто полностью уверен в себе.

Тёмный смешок обжёг Нику горло. Некоторые вещи не меняются. Он всё ещё дерётся. Каждый день. Потому что только так можно заставить замолчать колодец слов внутри него.

Интересно, Обри всё ещё сочла бы это красивым? Если бы она увидела, как они с Джексоном молотят друг друга в спортзале сегодня, заметила бы она, как Ник направляет своё сожаление в кулаки, удар за ударом?

Послышались шаги.

Он поспешно запихнул письмо под кровать, едва не опрокинув текилу, вскакивая на ноги. К счастью, матрас закрывал всё от глаз, потому что в дверном проёме появилась Тэнси, с волос которой капала дождевая вода. Она встряхнула светлые волнистые пряди, разбрызгивая капли по ковру.

— Привет. Что делаешь? — её голос звучал ровно. Скучающе. Будто ей на самом деле всё равно, но она так привыкла спрашивать, что не могла не задать вопрос.

— Просто перевожу дух, — сказал Ник. — Тяжёлый день на заводе.

Её голубой взгляд скользнул по нему сверху вниз.

Он носком ботинка запихнул письмо Обри глубже под кровать. После шести лет раздельной жизни Тэнси была его женой только по документам, и у него не было причин что-то скрывать. Но он скорее разделся бы догола, чем позволил ей это увидеть, поэтому придал лицу бесстрастное выражение.

— Ты поздно вернулась. Где была?

Она пожала плечами.

Он знал, что это значит. Она провела вечер, развлекаясь с очередным мимолётным мужчиной, о котором забудет уже к концу дня. А он тем временем сидел в своей спальне, как влюблённый подросток, перечитывая письмо двадцатилетней давности от девушки, которой никогда не был достоин.

— Пейдж рассказывала тебе о своей стажировке? — спросила Тэнси. — Там нужно заплатить.

Ник напрягся.

— Заплатить?

— Ага. Ей нужны деньги.

Головная боль тут же отозвалась за глазами.

— Ладно. Но я и так беру сверхурочные. Шесть смен в неделю — больше мне просто не дают.

В её взгляде появилось усталое осуждение.

— Я не для себя прошу. Это для нашейдочери. Ну знаешь, той самой, которую ты когда-то зачал и согласился помогать растить.

Ник сжал переносицу, но Тэнси была права. Она почти всегда была права.

— Да. Ладно. Сколько ей нужно?

— Четыреста долларов.

Он чуть не поперхнулся.

— Четыреста? За стажировку? Я думал, это Пейдж должна работать на них, а не наоборот.

Она скрестила руки.

— Это её билет в хороший колледж, Ник. Самая… потрясная стажировка в Хендерсоне. Так что да, она стоит денег. Как и большинство вещей.

— Престижная, — машинально поправил он. — Самаяпрестижная стажировка в Хендерсоне.

Тэнси фыркнула.

— Какая разница.

Между ними повисла тишина. Ник смотрел ей в глаза, но всё его внимание пульсировало где-то ниже — рядом с письмом и бутылкой, которые он запихнул под кровать. Он даже подумал, что мог бы туда же спрятать и все свои провалы. И ту глухую тревогу, которая сжимала грудь всякий раз, когда он видел знакомое презрение в глазах Тэнси.

Ещё два года.

И тогда связь, возникшая той ночью, когда они случайно зачали ребёнка, перестанет существовать. Они больше не будут связаны друг с другом, и этим домом. Но тяжесть этих двух лет всё равно давила на него, как постоянный груз на плечах.

Он прочистил горло.

— А что случилось с тремястами долларами, которые я дал тебе на прошлой неделе?

— Потрачены. Холодильник ведь сам собой не наполняется.

Он вздохнул.

Но он уже знал, что найдёт эти деньги. Конечно найдёт. Он лёг бы на рельсы перед мчащимся поездом, если бы это помогло отправить дочь в хороший колледж и дать ей ту жизнь, которую она хочет.

Именно поэтому он всё ещё здесь. Ради Пейдж. Его драгоценной девочки. Его единственной настоящей семьи.

— Ладно, — сказал он. — Я что-нибудь придумаю. Просто… дай мне пару дней.

Выражение лица Тэнси не изменилось.

— Отлично.

Не сказав больше ни слова, она ушла, оставив его искать полотенце и самому вытирать дождевую воду с ковра.

Позже, в темноте, пока Тэнси храпела в своей комнате, Ник лежал, сцепив пальцы под головой, и смотрел в потолок. Дождь без остановки барабанил по тёмным оконным стёклам.

Четыреста долларов.

Где он их возьмёт так быстро?

Может, попросить в долг у Джексона — у того, без семьи и лишних расходов, успели накопиться приличные сбережения. Но Ник терпеть не мог зависеть от лучшего друга.

Нет. Он лучше справится сам.

Он скинул одеяло, потом снова натянул его на себя. Почему, чёрт возьми, он не может устроиться поудобнее?

Он подумывал тихо прокрасться на кухню за текилой, которую спрятал там позже, но передумал. Вмешательство Тэнси в его жалостливый вечер оказалось даже кстати. Если он больше не будет пить, то хотя бы избежит головной боли завтра.

Но письмо Обри…

Оно всё ещё лежало под кроватью. Его фиолетовые слова будто светились на страницах, прожигая матрас и собираясь в горячую боль где-то под ложечкой.

Никто не пишет любовные письма так, как ты, Ник.

Правда ли это?

Может быть. Но только потому, что когда-то писать Обри было для него так же естественно, как дышать.

Даже сейчас слова тлели у него в животе. Предложения плавали в крови. Абзацы давили изнутри на рёбра.

Направлять их на Тэнси никогда не казалось правильным, поэтому семнадцать лет он просто глотал их обратно.

Когда они только поженились, он пытался вместо этого приносить ей цветы. «Притворяйся, пока не получится», или как там говорят.

В первый раз Тэнси приняла жест вполне спокойно. Она даже не поблагодарила его, но поставила цветы в детской — как подарок будущему ребёнку.

Но когда через пару месяцев он попробовал снова, когда её глаза уже помутнели от недосыпа и постоянного укачивания плачущего младенца, она скривилась с откровенным презрением.

— И на это мы должны тратить деньги? Лучше бы купил ещё одну бутылочку для ребёнка. Я не успеваю их мыть.

— Я пытался быть романтичным, — сказал он тогда, уязвлённый. — Это мой способ сказать спасибо. За всё, что ты делаешь.

Тэнси скорчила лицо, потом подняла кричащую Пейдж из детских качелей и начала покачиваться на носках, пытаясь её успокоить.

— Если хочешь быть романтичным, попробуй кормить нашего ребёнка ночью. Это было бы куда полезнее, чем приносить мне что-то, что завянет через неделю.

Её прямота тогда поразила его, хотя он уже должен был к ней привыкнуть.

Но она была права.

И Ник начал сам вставать ночью кормить Пейдж — по крайней мере в те дни, когда не работал во вторую или третью смену. Даже если на следующий день на работе приходилось напрягаться вдвое сильнее, чтобы не оступиться и не рухнуть в огненную реку доменной печи.

Он больше никогда не приносил Тэнси цветов.

Теперь, спустя годы, он понимал, что не стоило и пытаться. Пик её интереса к нему давно прошёл — той ночью, когда она выбрала его, чтобы отвлечься от чего-то своего. Когда он был настолько сломлен, что невольно привязал своё будущее к её.

И всё же, при всём этом, Тэнси была хорошей матерью, яростно любящей Пейдж. И за это Ник бесконечно уважал её.

Но её эмоциональный мир не выходил за пределы материнской любви.

Слащавые романтические фильмы её раздражали. За все годы брака она ни разу не вспомнила их годовщину. И ни разу не сказала Нику, что любит его. Насколько он знал, ей даже не приходило в голову попробовать.

А он тем временем истекал кровью изнутри.

Он притворялся, что всё иначе — в основном ради Пейдж, и проходил через взрослую жизнь с каменным лицом игрока в покер. Но на самом деле?

Иногда он всё ещё чувствовал себя мальчишкой.

Тем задиристым пацаном с плохой стороны железной дороги, который в семнадцать лет отдал своё сердце, и так его и не вернул. Которого до сих пор обжигает белой ненавистью к самому себе мысль о том, что он причинил боль девушке, которую когда-то любил до самой глубины души.

Который теперь проводит часы в спортзале, заглушая слова, которые всё ещё хочет ей сказать.

Потому что, если бы он женился на Обри, он писал бы ей каждый день. Лил бы чернила на бумагу, как кровь. Писал бы о её гранатовых волосах и зелёных глазах, о том взгляде, которым она смотрела на него — будто они делят один секрет на двоих.

Его дыхание участилось.

Вот бы можно было превратить это сожаление в способ платить по счетам. Потому что в последнее время слова, накопившиеся внутри, начали гнить, будто он набил ими все свои трещины и больше не знает, куда девать остатки.

Он пытался скормить их доменной печи. Выпотеть. Выбить кулаками.

Но, может быть, у них есть другое применение.

Он сел в темноте, и утреннее радио снова всплыло в его голове.

Где-то, кто-то получает деньги за написание любовных писем за других людей. А он сидит здесь, переполненный словами, которыене может сказать.

Ник отбросил одеяло, тихо прошёл по коридору мимо комнаты Тэнси и зашёл в тесный кабинет. Там он открыл спящий ноутбук.

Он ввёл несколько слов в поисковик: написание любовных писем за деньги.

Просмотрев результаты, он откинулся на спинку стула. Объявлений о работе не было. Но это ведь не значит, что он не может попробовать сам? Он зашёл на один из сайтов, где фрилансеры предлагают услуги.

Зарегистрировался.

И написал:

Сервис любовных писем Ника Такера.

За четыреста долларов он лично будет писать любовные письма для клиента в течение шести месяцев.

Он стёр объявление. Засомневался. Потом написал снова и всё-таки опубликовал.

Что самое худшее может случиться? Он закрыл ноутбук и сидел в комнате, слушая приглушённый звук дождя.

Но разъедающий жар в животе только усиливался, поэтому вместо того, чтобы возвращаться в постель, он пошёл к входной двери и вышел наружу. На подъездной дорожке холодный осенний ливень обрушился на него, как град пуль. Он запрокинул голову и жадно глотал ледяные капли.

Может быть, если кто-нибудь всё-таки откликнется на его объявление, он наконец освободится. Раскроет грудь и выпустит слова наружу, пока пламя внутри не погаснет.

Конечно, он не будет писать Обри.

Но он всегда сможет представить, что пишет именно ей. И, может быть, так он, наконец, сможет сказатьпрощай.