Напряжение нарастало, ведь Кристиан всем видом показывал, как у него всё удачно складывается в отличие от брата — его осанка была прямой, как натянутая струна, а усмешка резала воздух, как нож, заставляя кожу покалывать от холода в комнате.

— Хоть у кого-то получилось нормально создать семью и иметь хорошую жену, — он усмехнулся, голос низкий и язвительный, эхом отразившийся от стен, а аромат его одеколона — древесный, усилил тошноту в горле.

Дэвид резко повернулся к нему, взгляд испепеляющий просто Кристиана — глаза сузились.

— Ещё слово, — кулак его сжался, кожа натянулась с лёгким скрипом.

— Мальчики, успокойтесь, что опять началось? — Эйлин начала возмущаться, её голос высокий и дрожащий, ладони хлопнули по столу с глухим стуком.

— Сегодня праздник, а вы опять страдаете херней! — Хавьер начинал злиться, его бас гремел, как гром, вены на шее вздулись, а кулак сжался с хрустом суставов.

Но мужчины как будто не слышали родителей: — Тяжело признавать правду? Что у тебя ничего нормального не вышло, подцепил блудливую и ещё на себя ношу повесил, — Кристиан вздёрнул подбородок, он смотрел на брата сверху вниз, голос сочился презрением, как яд, заставляя воздух в комнате сгуститься, а мою кожу покрыться мурашками от холода.

Я хотела возразить, но Дэвид успел первым: — Заткнись сейчас же! Тут ребёнок, подбирай слова и не смей оскорблять Лэйн! — он цедил каждое слово через зубы, с такой ненавистью и злостью в совокупности, голос рычащий, низкий, вибрирующий в груди, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

Я была в полном шоке, поспешно закрывая Эмили уши — сердце колотилось в унисон с моим, — чтобы она старалась отстраниться от всего, что тут происходит: крики эхом отдавались в ушах, воздух пропитался напряжением. Хавьер был уже на пределе, он был такой же вспыльчивый, как его младший сын: его лицо становилось красным, как раскалённый металл, а костяшки бледнели от сжатия кулака; Эйлин же сидела в полной растерянности, её руки дрожали, губы поджаты, а невеста Кристиана смотрела с злорадным лицом — она улыбалась, смотря на меня с презрением, глаза сузились.

— Как ты вообще можешь её защищать!? У тебя что достоинства вообще нет или же остались какие-то чувства к этой... — он не успел договорить, Дэвид схватил его за грудки — ткань рубашки зашуршала, складки смялись под пальцами с хрустом.

— Лэйн, уведи Эмили, — посмотрел он на меня, взгляд горящий, полный ярости, но с ноткой защиты; я поспешно начала выводить дочь из-за стола — её ручка тёплая и потная в моей ладони, ножки шаркали по ковру. — Тебя волновать не должно, что я чувствую... — он почти шептал ему ядовито в лицо, голос низкий и шипящий, но дальше я уже ничего не слышала, так как мы вышли с дочерью в коридор, где воздух был прохладнее, с лёгким сквозняком от двери.

— Давай одеваться, сейчас поедем домой, — дочка только качнула головой, понимая, что лучше сейчас вообще ничего не говорить; она и я были немного в растерянности, сердце стучало в ушах, а руки слегка дрожали от адреналина.

Я увидела, как Дэвид вылетел из столовой — дверь хлопнула с громким стуком, эхом отозвавшимся в холле; за дверью Эйлин начала ругаться, её голос высокий и визгливый, смешанный с басом Хавьера.

— Я вас отвезу, — мужчина поспешно начал помогать застёгивать куртку Эмили — молния щёлкнула.

— Не надо, мы сами, — но я уловила его взгляд — пронизывающий, упрямый, с лёгким блеском в глазах, — тут было понятно, что лучше не спорить. — Если ты так настаиваешь.

— Да, — это было коротко и сухо, голос низкий, с хрипотцой от сдерживаемого гнева.

Эмили залезла на заднее сиденье — кожа скрипнула под ней, пристегнулась; так же Дэвид сначала усадил меня — дверь хлопнула тихо, запах машины и его одеколон — обволок салон, — закрыл дверь и сел сам. Двигатель зарычал низко, вибрируя под сиденьями, в машине повисла тишина — тяжёлая, как туман, прерываемая только гулом шин по дороге.

Мы не успели отъехать, как Эйлин выбежала из дома — её шаги шуршали по гравию, в руках у неё был запечатанный подарок, бумага блестела на солнце. Мужчина опустил стекло — с лёгким жужжанием: — Это для моей внучки, — её голос звучал очень грустно, дрожащий, с ноткой слёз, — Прости меня, — Дэвид забрал коробку из руки через окно, её пальцы слегка коснулись его.

— Всё нормально, — но за этим словом я знала, что скрывалась злость — его голос был напряжённый.

Машина двинулась в сторону города — шины зашуршали по асфальту, ветер за окном свистел тихо, унося прочь напряжение дома.

Дорога была тихой — шины шуршали по мокрому асфальту, а двигатель урчал низко, убаюкивающе; Эмили успела даже уснуть, её дыхание ровное и тёплое, голова запрокинута на сиденье. Мы остановились рядом с многоэтажным домом, где уличные фонари отбрасывали золотистые блики на мокрый тротуар, а холодный ветер с залива пробирал до костей.

— Уснула, — я посмотрела на ребёнка, её щёчки розовые от тепла в машине.

— Я помогу отнести её, — согласилась на его помощь, чувствуя, как голос дрогнул от усталости.

Дэвид взял потихоньку свою дочь на руки — её тело расслабленное, тяжёлое от сна, — и мы поспешили в холл дома, где воздух был теплее, с лёгким ароматом свежей уборки и эхом шагов по мраморному полу. Эмили не проснулась от звука лифта — металлического жужжания и лёгкого толчка, — и даже от открывающей двери — ключ щёлкнул тихо, петли скрипнули; она носом уткнулась в грудь отца, и я понимала, как ей комфортно — ткань его свитера мягкая, пропитанная его теплом.

Мужчина аккуратно уложил её на кровать — простыни прохладные и гладкие под ней, — а я сняла с неё верхнюю одежду — курточка зашуршала, молния щёлкнула; мы потихоньку вышли из комнаты, дверь закрылась с мягким щелчком.

— Чай, кофе будешь? — спросила, идя прямо на кухню, мой вопрос был таким лёгким, как будто всё было нормально, но голос слегка дрожал, а сердце стучало в ушах.

— Кофе, крепкий, — голос был тихий, нерасторопный, с хрипотцой.

Зайдя на кухню, он сел за обеденный стол — стул слегка скрипнул по кафелю; я насыпала чёрный кофе в кофемашину — зёрна зашуршали, распространяя горьковатый, бодрящий аромат.

— Я больше не появлюсь там, — мои слова разрезали тишину, спиной чувствуя, как он на меня смотрит, его взгляд жжёт кожу, как лёгкий ожог. — Это был последний обед. Как чувствовала, что это всё когда-нибудь рухнет. Твоя мать общается со мной только потому, что знает: Эмили не пущу к ней одну. Хватило тогда, что она наговорила ей, — Дэвид молчал, его дыхание ровное, но напряжённое.

— Я не знал, что он там будет, — обернулась к нему, мужчина смотрел мне прямо в глаза, взгляд пронизывающий. — Все отношения, которые я восстанавливал с родителями, он снова всё испортил собой, — Дэвид нервно вздохнул, воздух вырвался с лёгким свистом, плечи напряглись под свитером.

Машина зашуршала, перемалывая зёрна с громким жужжанием, я поставила прозрачную небольшую кружку — стекло прохладное на ощупь; молчание тяжёлое повисло в воздухе, густое, как пар от кофе, с ароматом свежесваренного напитка, заполняющим кухню.

Я думала в этот момент, что устала окончательно — тело ныло от напряжения, кожа покалывала от усталости, — что мне хочется рухнуть и просто забыться или же очнуться тогда в свои двадцать пять лет и прожить всё заново.

Писк пронзил всю кухню, кофе было готовым — забрав кружку, я поднесла её к Дэвиду, аромат крепкого эспрессо ударил в ноздри.

— Спасибо, — он кратко улыбнулся, губы растянулись, но глаза остались серьёзными.

Я села напротив — стул скрипнул; в душе начало скрести снова, а дыхание сбивалось, как от бега, я придвинулась вперёд, касаясь его руки — кожа горячая, слегка шершавая.

— Дэвид, — он поднял на меня взгляд, отпивая горячий кофе — губы обожглись, пар поднялся лёгким облачком. — Мне становится тяжело... — слова сбились, а он вздёрнул одну бровь вверх, взгляд стал внимательным. — Если бы тогда всё было по-другому, у нас бы всё получилось? Если бы не повела себя после рождения Эмили так? — я смотрела на него, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слёз, горло сжимается комом.

— Лэйн, мы пробовали много раз, и к чему это приводило? Правильно, к хаосу и раздору. Мы делаем друг другу больно, а в самое главное — мы делаем больно нашей дочери. Подумай о ней, — от его слов меня начало трясти, кожа покрылась мурашками, как от холода, а сердце колотилось в груди, эхом отдаваясь в ушах.

— Хочу, чтобы эта дыра уже закрылась и мне стало легче, — я встала и подошла к нему, сев на корточки — пол холодный под коленями. Моя рука коснулась его горячей руки, мужчина напрягся, мышцы под кожей заиграли.

— Давай не будем начинать, как тогда, прошу тебя, — он смотрел на меня пристально, взгляд жгучий, как прикосновение. — Я борюсь со всеми чувствами к тебе, нам будет так проще и лучше, нежели чем мы будем вместе, — внутри всё взрывалось от его слов, как фейерверк боли, слёзы жгли глаза.

Дэвид это увидел и коснулся своими пальцами моё лицо — тёплые, слегка мозолистые, смахивая капли; я прильнула к руке, стараясь вспомнить эти прикосновения — кожу, тепло, пульс под пальцами. Он хотел убрать руку, я же в неё вцепилась, лёгонько, и придвинулась к нему ближе — аромат его одеколона смешался с кофе, обволакивая.

— Лэйн, не надо, — он закусил губу, зубы блеснули в свете кухонной лампы, а голос вышел хриплым, вибрирующим в воздухе, как далёкий гром, — Мы должны бороться и оставить не руины между нами, а что-то хорошее, — мужчина встал, и я вместе с ним.

Я его резко обняла, сжимая крепко его массивное тело — мышцы под свитером твёрдые и тёплые, как нагретый камень, аромат его кожи с ноткой табака обволакивал, заставляя сердце стучать чаще; Дэвид погладил мою спину — ладонь широкая, горячая, скользила по кофте с лёгким шорохом, посылая мурашки по позвоночнику. Подняла свою голову, чтобы увидеть его — глаза голубые, полные боли: — Может, это наш шанс сейчас, — горлу подступал ком, больно было по всему телу, как будто каждая клетка ныла от невысказанного.

— Я знаю этот взгляд, Лэйн, у нас случится снова секс, и потом это ничем хорошим не закончится. Хочу оставить уважение между нами и холодный разум, быстрая страсть нас не спасёт, — внутри всё взрывалось от его слов, слёзы жгли глаза, а воздух казался густым, пропитанным напряжением. — У нас получится это пережить, — он поцеловал меня в лоб — губы мягкие, задержались на миг, оставляя след тепла на коже, — и отстранился, его руки соскользнули с моих плеч с тихим шорохом одежды. — Закрой дверь, — мужчина испарился, а его запах — мускусный, с дымной ноткой — и ощущения — фантомное тепло объятий, лёгкое покалывание на спине — остались в моих руках, внутри осталась дыра и ноль эмоций окончательно, пустота, как после бури, с гулом в ушах и холодом в груди.

Май, 2,5 года назад…

— Дорогая, спасибо, что посидишь с Эмили, я правда не нарушила ваши планы с Клиффом? — смотрела виновато на неё, поспешно застегивая туфли — кожа мягкая, с лёгким скрипом пряжки, пальцы слегка дрожали от нервов.

— Всё хорошо, муж обожает твою принцессу, так что у нас уже запланированы планы на троих, — подруга радовалась этому моменту, её голос звонкий, как колокольчик, на душе стало легче, как будто сняли тяжёлый груз. — А что за срочность такая? — я поравнялась с подругой, чувствуя аромат её духов — свежий, с ноткой цитруса, обволакивающий воздух в прихожей.

— Нужно решить некий важный вопрос, я бы сказала, это деловая встреча, — старалась звучать естественно, но голос предательски дрогнул, а сердце стучало в груди.

— Встреча, говоришь? — её взгляд стал хитрее. — Свидание?

— Нет, — отрезала я, чувствуя жар в щеках. — Надо решить пару вопросов с очень назойливым клиентом.

Подруга прищурилась, её взгляд полностью оценивал меня — от растрёпанных волос до нервно теребящих сумку пальцев: — Ладно, хорошей "встречи" тогда, — она поцеловала меня в щёку, губы мягкие и тёплые, и я её обняла, чувствуя тепло её тела сквозь тонкую футболку.

Выбежав из квартиры, я быстрым шагом на каблуках неслась до ближайшего такси, которое стояло на обочине — вечер был будний и тихий, Сан-Франциско умирал в некой скуке, улицы освещались мягким светом фонарей, отбрасывающим длинные тени, а воздух был тёплым, с ароматом цветущих садов и далёкого океана, готовящимся к лету; весна дышала свежестью, лёгкий ветерок шевелил листья. Каблуки цокали по асфальту, эхом отдаваясь в тишине.

Запрыгнув в машину — я сказав адрес, водитель повёз меня к точке. Моё сердце колотилось, как пойманная птица, а руки сжимали лёгкую белую юбку выше колена — ткань гладкая, шелковистая на ощупь, — я нервно покусывала нижнюю губу, чувствуя солоноватый вкус кожи, думая, что так мне станет легче, но внутри только нарастало предвкушение, смешанное с тревогой.

Зайдя в квартиру, я метнулась быстро на кухню, накрывая стол вкусным ужином — аромат специй и свежего хлеба уже витал в воздухе, заставляя слюнки течь. Звонок в дверь — мелодичный, пронзительный звук эхом разнёсся по коридору: — Так, Лэйн, всё хорошо, — сделала глубокий вдох, воздух вошёл в лёгкие с лёгким свистом, и пошла открывать, чувствуя, как половицы скрипят под ногами.

На пороге стоял Дэвид: на нём были чёрные джинсовые бриджи, облегающие ноги, а наверху — широкая хлопковая футболка, мягкая на вид, с лёгким ароматом стирального порошка.

— Привет, — неловко улыбнулась я, а сердце пропустило удары, эхом отдаваясь в ушах.

— Привет, — ухмыльнулся он, проходя внутрь, его шаги тяжёлые по паркету, — А где тигрёнок? — мужчина обвёл глазами коридор, взгляд скользнул по стенам, освещённым мягким светом лампы.

— Она сегодня у Стеллы, — теребила свои пальцы, ногти впивались в кожу, оставляя лёгкие следы.

— Почему она там? — вздёрнул бровь он, мышцы на лбу напряглись.

— Нам надо поговорить, — смотря ему в глаза — голубые, пронизывающие, вызывающие всегда во мне бурю эмоций, как шторм в океане, — голос вышел тихим, но твёрдым.

— Ну, это я понял, когда ты мне писала, но зачем надо было, — он не успел договорить, я перебила, чувствуя жар в груди.

— Нужно больше времени, чтобы обсудить всё только вдвоём. Пойдём на кухню.

Зайдя в неё, на столе стоял лёгкий салат — свежие листья рукколы, хрустящие под вилкой, с ломтиками авокадо, кремовыми и маслянистыми на вкус, заправленный оливковым маслом с лёгкой кислинкой лимона, и тонкие ломтики пармезана, тающие во рту; а рядом стояли бокалы — хрустальные, холодные на ощупь, — и бутылка вина.

— Интересный разговор, — подметил Дэвид, его голос низкий и задумчивый, эхом отозвавшийся в уютной кухне, где воздух был густым от аромата салата.

— Очень, — попутно села за стол и мужчина сделал точно так же, его движения уверенные, но с лёгким напряжением в плечах.

— Как дела у родителей? — накладывала я ужин в тарелку, вилка тихо звякнула о фарфор, ломтики сыра таяли на языке, с солоноватым привкусом пармезана.

— Всё даже очень хорошо, отец после больницы приходит в норму. Операция на сердце прошла успешно, — Дэвид приступил к еде, нож и вилка скребли по тарелке с тихим шорохом, его челюсть работала размеренно, а взгляд скользнул по мне, тёплый, но осторожный.

— Я очень рада за Хавьера, — налила себе в бокал вино — жидкость плеснула с лёгким бульканьем, аромат ягодный, с ноткой дуба, обволакивающий воздух.

— После его попадания в больницу я стал ближе с ним, меня это радует. Кстати, хотел у тебя спросить, — посмотрел он на меня, глаза голубые, пронизывающие, как летнее небо, заставляющие кожу покалывать от внезапного тепла.

— Слушаю тебя, — отпивая вино, внутри всё сразу потеплело — терпкий вкус разливался по языку, согревая горло лёгким жжением, а вино оставляло послевкусие сладкой кислинки.

— Могу Эмили забрать на её день рождения в Мексику? — я вздёрнула бровь, сердце ёкнуло от неожиданности. — Хочу показать ей эту страну и познакомить её с прабабушкой, пока есть такая возможность, — при упоминании бабушки глаза Дэвида грустно заблестели, зрачки потемнели, а голос стал тише, с хрипотцой, зная, как этот родной человек ему очень дорог.

— Хорошо, — я улыбнулась по-доброму, чувствуя ком в горле от его искренности.

— Благодарю тебя, — он коснулся моей руки — пальцы тёплые, слегка шершавые, с лёгким электрическим разрядом, пробежавшим по коже, как от статического тока, — но тут же поспешно убрал её, как будто понял, что для него это было лишнее, воздух между нами сгустился, пропитанный напряжением.

Мы разговаривали и даже шутили, пока бутылка почти не была допита — вино плескало в бокалах с тихим звоном, смех эхом разносился по кухне, лёгкий и искренний, а аромат еды таял, оставляя после себя сладковатый шлейф.

Повисла воздухе тишина и я ее нарушила.

— Дэвид, — начала я, ко мне пришла наконец-то та смелость от алкоголя, встала из-за стола — стул отодвинулся с лёгким скрипом, ноги слегка подкосились от тепла в венах.

Мужчина облокотился на спинку стула, его плечи напряглись, мышцы заиграли под тканью футболки, а нога начала нервно дёргаться — ступня тихо стучал по кафелю, ритм выдавал внутренний хаос; он понимал, что я буду говорить дальше, воздух между нами стал еще гуще, как перед грозой.

— Почему ты отталкиваешь меня? — я подошла чуть ближе, упираясь руками в стол — дерево гладкое, прохладное под ладонями.

Дэвид встал и приблизился ко мне, но держа приличную дистанцию — его дыхание стало тяжелее.

— Потому что это заканчивается всё очень грустно, — я притянула его за футболку — ткань мягкая, хлопковая под пальцами, слегка тёплая от тела, — а он облокотился на стол руками, дерево скрипнуло под весом, мышцы на предплечьях напряглись.

— Мне очень плохо без тебя, — шептала я, его лицо было в опасной близости — глаза тёмные, полные бури, дыхание горячее, обжигающее кожу щёк и губ.

— Ты как ловушка, всегда манишь, и стоит хоть раз попасть, потом с трудом выбираешься оттуда... — произнёс он так же шёпотом, голос низкий, вибрирующий, как струна гитары.

— Тебе так плохо со мной?

— Просто я не хочу начинать всё по-новому, боюсь, что у тебя снова что-то перекликнет в голове, и ты начнёшь весь этот хаос... — голос звучал так грустно, с хрипотцой, эхом отозвавшейся в моей груди, а пальцы на столе побелели от сжатия.

— Не будет такого, — наши губы были в миллиметре — его дыхание смешалось с моим, тёплое, с привкусом вина, сердце стучало в унисон, отдаваясь вибрацией в рёбрах.

Он хотел что-то ещё добавить, но не смог сопротивляться сам — он вцепился в меня, как голодный зверь: руки обхватили талию, пальцы впились в кожу сквозь ткань, посылая вспышки жара; губы скользили по моим жадно — горячие, требовательные, с лёгким вкусом соли и вина, язык ворвался внутрь, обжигая, заставляя тело таять, а дыхание сбиваться в стон.

Он поднял меня на руки — сильные, тёплые, с лёгким запахом мускуса от кожи, — а я обвила его талию своими двумя ногами, чувствуя, как его бёдра упираются в мои, твёрдые и горячие сквозь ткань джинсов. Его руки сжимали мои волосы — пальцы запутались в прядях, слегка потянув за корни, посылая мурашки по шее, — попутно неся в спальню, где воздух был тяжелее, пропитан ароматом свечей с ванилью, которые мерцали на прикроватной тумбе, отбрасывая золотистые блики на стены. Мужчина рывком положил меня на кровать — матрас прогнулся с тихим скрипом, простыни прохладные и гладкие под спиной, контрастируя с жаром его тела, — в его движениях была невероятная сила желания, как ураган, готовый поглотить всё на пути. Его большое тело обволакивало меня, тяжёлое и доминирующее, от его запаха — смесь табака, одеколона и чистого мужского пота — я сходила с ума, ноздри трепетали, а кожа покрылась испариной, липкой от предвкушения.

На секунду Дэвид отстранился, смотря на меня сверху вниз — его глаза тёмные, полные бури, дыхание горячее и прерывистое обдаёт мою кожу, как летний ветер; мои глаза отражали тёплый свет приглушённой лампы, золотистый и интимный, делая момент почти священным.

— Лэйн, ты опять? — прошептал он, голос хриплый, вибрирующий в груди, но я ничего ему не ответила, притянув его к себе снова — руки обвили шею, ногти слегка впились в кожу, оставляя лёгкие следы.

Я раздевала его, кидая одежду в разные стороны — футболка зашуршала, соскользнув по мускулистому торсу, джинсы расстегнулись с тихим лязгом молнии, ткань шуршала по полу; мужчина так же параллельно со мной раздевал и меня — блузка соскользнул с плеч с шелковистым шорохом, юбка так же слетела быстро, трусики стянуты вниз, оставляя следы влаги на бёдрах. Он целовал каждый миллиметр моего тела — губы горячие, влажные, оставляющие следы слюны, которая холодила кожу на воздухе; его руки ласкали мою грудь — ладони грубые, мозолистые от жизни, сжимали соски, посылая вспышки жара вниз живота, внутри вспыхивало голодное желание и предвкушение невероятной ночи, тело выгибалось навстречу, мышцы дрожали от напряжения.

Одна рука его держала крепко моё горло — пальцы обхватили шею с лёгким давлением, пульс бился под ними — пока губы целовали грудь, зубы слегка покусывали кожу, оставляя лёгкую боль, смешанную с удовольствием, соски твердеют, торча от его дыхания; вторая рука спускалась ниже к моему уже мокрому лону — пальцы скользнули по внутренней стороне бёдер, горячие и настойчивые, оставляя следы мурашек. Без слов и предупреждений он вошёл в меня двумя пальцами — теснота обхватила их, стенки пульсировали, влага хлюпнула тихо, липкая и тёплая; его движения сначала были плавные, не причиняя боли, но темп нарастал, пальцы толкались глубже, натирая чувствительные точки, заставляя бёдра дёргаться, а стоны срываться громче — хриплые, прерывистые, эхом отзывающиеся в комнате. Своей ногой я чувствовала его крепкий, твёрдый член — горячий, пульсирующий сквозь ткань трусов, упирающийся в бедро, как обещание, и мне было невыносимо, тело горело, влага текла обильно, пропитывая простыни.

— Дэвид... пожалуйста, — выдохнула я, голос сорвался в стон, руки впились в его плечи, ногти оставили красные следы на коже, а бёдра раздвинулись шире, приглашая, требуя. Он не заставил ждать — стянул с себя остатки одежды с шорохом ткани, его член вырвался на свободу, горячий и тяжёлый, головка скользнула по моим губкам, размазывая влагу, заставляя тело содрогнуться от предвкушения. Вошёл одним мощным толчком — растягивая, заполняя целиком, стенки обхватили его тесно, пульсируя, хлюпая от обилия смазки; боль смешалась с экстазом, острая и сладкая, как первый глоток запретного вина. Его ритм был бешеным — бёдра шлёпали по моим с влажным звуком, пот стекал по его спине, солёный на вкус, когда я лизнула плечо; руки сжимали мои бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки, а губы впивались в шею, зубы покусывали, оставляя засосы, горячие и пульсирующие. Я выгибалась навстречу, ногти царапали его спину, стоны сливались в один — мои высокие, его низкие, рычащие, воздух комнаты пропитался запахом секса, мускуса и пота, простыни сбились в комок под нами, скрипя от движений. Волны удовольствия накатывали одна за другой — клитор тёрся о его лобок с каждым толчком, посылая искры по венам, тело дрожало, мышцы сжимались вокруг него, выжимая стон из его горла. Кульминация настигла нас одновременно — его член запульсировал внутри, горячая струя заполнила меня, спазмы прокатились по телу, как электрический разряд, заставляя кричать, бёдра сжиматься, влага хлынула, смешиваясь с его семенем; я вцепилась в него, чувствуя, как мир сжимается до этой точки соприкосновения, дыхание рваное, кожа липкая, а сердце стучит в унисон. Мы замерли, тяжело дыша, его вес на мне — тяжёлый, успокаивающий, — губы коснулись моей шеи в лёгком поцелуе, оставляя след тепла, и в этот миг всё казалось целым, полным, как будто время остановилось, обволакивая нас тишиной и блаженством, где нет места боли, только эхо наших тел, сплетённых в одно.

Так мы и уснули в объятиях — его тело тяжёлое, горячее, прижатое ко мне, как якорь в шторме, кожа была с солоноватым привкусом на губах, когда я в полудрёме коснулась его шеи; воздух в комнате был густым, пропитанным нашим смешанным запахом — а простыни прохладные и влажные под нами. Не было сил даже сходить в ванную — веки налились свинцом, дыхание синхронизировалось в один ритм, сон накрывал нас, как тяжёлая волна, унося в забытье, где боль казалась далёкой.

Утром я проснулась в комнате одна, воздух застыл, пропитанный вчерашним ароматом секса, а солнечный свет пробивался сквозь шторы, золотистыми полосами ложась на пол, заставляя кожу зудеть от внезапного пробуждения. Завернувшись в шёлковый халат — ткань скользнула по телу, прохладная и шелковистая, но не приносящая утешения, — я выбежала из комнаты, босые ноги шлёпнули по паркету. На барном стуле с кружкой кофе, только в одних бриджах сидел Дэвид — его спина широкая, мускулистая, освещённая утренним светом, пар от кофе поднимался лёгкими облачками, аромат крепкого эспрессо — горький, бодрящий — ударил в ноздри.

— Я думала, ты ушёл, — облокотилась к холодному косяку проёма, дерево острое под локтем, от волнения сердце начало стучать в горле, отдаваясь вибрацией в висках, ладони вспотели.

— Ещё нет, — он встал, поставил чашку на стол, оставив мокрый круг на дереву, — и пошёл ко мне, его шаги тяжёлые кафелю, эхом отдающиеся в груди, как предвестие бури.

Его прикосновения казались нежными — пальцы коснулись плеча, тёплые и чуть шершавые, посылая мурашки по коже, на секунду мне показалось, что всё вернулось: тепло его тела, лёгкий шорох дыхания у уха, аромат кофе на его губах. Но слова ударили, как пощёчина: — Лэйн, пора заканчивать эти игры. Это был последний раз, когда я поддался всему, — меня затрясло, тело задрожало мелкой дрожью, как от озноба, слова застряли где-то внутри, ком в горле душил, а воздух стал густым, пропитанным горечью. — Как все сложно, — он потёр руками лицо — ладони шуршали по щетине, глаза потемнели от боли, — Ладно, подготовишь мне Эмили к поездке, — он начал одеваться, ткань футболки зашуршала.

— Это всё? — я смотрела в растерянности, голос сорвался в шёпот, мир сузился до его силуэта, ноги подкосились, пол холодил ступни.

— Да, — он обулся — кроссовки скрипнули по паркету, — и вышел из квартиры, дверь хлопнула глухо, эхом отозвавшимся в пустом коридоре, оставив после себя только сквозняк.

Слёзы накрыли меня, истерика бушевала внутри — горячие потоки хлынули по щекам, жгучие на вкус, когда я облизнула губы, тело содрогнулось от рыданий, горло сжалось спазмом, а руки вцепились в халат, ткань смялась под пальцами. Я была готова уничтожить себя и всё вокруг — ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, воздух в квартире стал удушающим, сердце колотилось в рёбрах, как в клетке, разрывая изнутри.

— Какая я дура, которая снова полезла в то, что не могу восстановить, — горячие слёзы текли по лицу, а я сидела и убивалась на коленях — пол жёсткий под кожей, колени ныли от удара, тело тряслось в конвульсиях, как от разряда током, а внутри — пустота, острая и раздирающая, как нож в ране.

Тогда во мне окончательно что-то сломалось — треск эхом отозвался в душе, мир потускнел, цвета выцвели, оставив только серую тень, и боль, бесконечную, как океан, утопающая всё в солёной бездне.