Слышу ее голос, внутри всё сжимается. Зная теперь, что она иностранка… Это ещё больше интригует.
— Мадмуазель Храброва. У меня есть то, что вам нужно.
Боже, я звучу как маньяк из дешёвого триллера. Но отступать поздно.
— Какого хрена? — в её голосе моментально включается защита. — Это ты? Слушай, я не знаю откуда у тебя мой домашний, но если ты ещё раз…
— Могу заверить, это будет единственным разом. — я позволяю себе усмехнуться. — А у тебя всё тот же острый язычок, что и в клубе.
Тихий вздох. Почти беззвучное ругательство по-русски, которое я, к счастью, не понимаю.
— Какого чёрта тебе от меня надо, маньяк херов!
— Ты ругаешься как сапожник, — рычу я, чувствуя, как раздражение снова поднимается. — Не советую так со мной разговаривать.
— Почему? Потому что ты "не в настроении" или собираешься уложить меня на капот, свинья?
Свинья. Она назвала меня свиньёй. Это просто абсурд. Её дерзость заводит меня больше, чем покорность любой из моих сабмиссив.
— Ты не называла меня свиньёй, когда отвечала на поцелуй.
— Я не отвечала! Если ты подойдёшь ко мне снова хоть на сантиметр, клянусь, я...
— Оставь пустые угрозы, — перебиваю я. — Телефон свой заберёшь или нет? Он у меня остался валяться.
— …Заберу.
— Тогда приезжай и бери.
— Я ни за что не поеду в этот извращенский клуб снова! Ни за что!
Она плюётся этими словами, как ядом. Она правда ненавидит моё заведение. Или меня.
— Ну, тогда покупай новый телефон. Этот отправится в мусорку.
— Ладно! Ладно. — слышу, как она выдыхает, сдаваясь. — Но я не поеду прямо сейчас. Могу только утром.
— Хорошо. Не торопись, детка.
— Не называй меня так!
Конец звонка. Я смотрю на телефон и почему-то улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне.
Она появляется в клубе к одиннадцати утра.
Я слышу её шаги в коридоре ещё до того, как раздаётся стук в дверь. Спортивная походка. Никакой женской вихляющейся походки, никаких цокающих каблуков. Только глухой стук кед по мраморному полу.
— Войдите.
Она толкает дверь и застывает на пороге.
Я смотрю на неё поверх бумаг, которые листаю для вида. Сердце пропускает удар. Похоже, она только что из зала. Волосы стянуты в небрежный хвост, выбившиеся пряди прилипли к вискам. Спортивный топ синего цвета обтягивает грудь, и я вижу, как тяжело она дышит. Поднимается и опускается. Шорты открывают ноги — длинные, мускулистые, идеальные. Кожа блестит от пота. Она пахнет спортивным залом и какой-то цветочной отдушкой от геля для душа.
Боже, она прекрасна. И даже не пытается казаться такой.
Теперь, когда я знаю, что два года назад она жила в Екатеринбурге, это кажется невероятным. В ней нет ни грамма той нарочитой "русскости", которую так любят изображать в кино. Она органична здесь, в Париже, в моём кабинете, как будто родилась для этой сцены.
— Кого я вижу, — насмешливо говорю я. — Золушка прибежала за своей туфелькой.
Она закатывает глаза. Подходит ближе.
— Попробуй что-нибудь новенькое.
Снова закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Топ натягивается, и я вижу очертания её груди. Я облизываю губы, представляя, как она будет извиваться подо мной.
— Тебе стоило бы быть повежливее, — хмурюсь я. — У меня ведь есть кое-что, что тебе нужно.
Она хмурится в ответ. Молчит. Изучает меня.
Я достаю телефон из ящика стола, кладу на полированную поверхность. Она моментально хватает его, прячет в спортивную сумку. Даже не смотрит на экран, проверяя, он ли это.
— Спасибо, — цедит сквозь зубы.
— А ты умеешь быть вежливой. Сюрприз.
— А ты ожидал вежливости после того, как схватил меня и вломился в моё личное пространство?
Обычно такое поведение бесит. Моя рабыня никогда бы не посмела. Но в её исполнении это звучит как прелюдия.
— Только что из зала?
Она смотрит с вызовом, но молчит. Не знает, чего я хочу. Это новое выражение на её лице — растерянность. Она не привыкла, чтобы её рассматривали. Не так, как рассматривают в клубе — пошло, поверхностно. А так, как рассматривают женщину.
— А что? Пахнет от меня?
Я тихо смеюсь. Она полна сюрпризов.
— Нет. Просто у тебя пот стекает по шее... — я медлю. — Туда, между грудей. И дыхание поверхностное.
Она краснеет. Румянец заливает щёки, шею, спускается к ключицам. Она правда покраснела. Боже, я хочу её. Никогда не видел, как она краснеет. Никогда не получал столько удовольствия от простой фразы.