35

Поэт

Вой разорвал мои легкие в клочья, сила его прорвалась сквозь мой язык. Он отозвался в ушах тысячей тревожных колоколов. С другого конца двора Бриар моргнула, словно озадаченная звуком, который вырвался из меня.

Там была моя принцесса, стоящая среди кирпичных стен своего дома. Там была моя колючка, окруженная крепостью, залитой багрянцем, ее фигура стояла прямо среди опустошения тел.

Она покачнулась, затем взглянула на свой живот. Впадина врезалась в ее нутро, кровь стекала по ее телу, словно алые нити.

Словно оборванные ленты.

Мир померк, погрузившись во тьму. Крики с обеих сторон испарились. Мой пульс замер, мое сердце перестало биться, а мой голос потерял всякий смысл.

Ты и есть та самая прекрасная жестокость.

С очередным ревом я бросился через двор. Мои сапоги рванулись с места, словно цепи, срывающие оковы. Я рубил и рассекал свой путь сквозь мятеж, мой посох дробил черепа, мои свободные пальцы выхватывали ножи из рук воинов. Пожирая расстояние, я уклонялся от кулаков, лавировал между оружием и швырял клинки в каждого, кто преграждал мне путь.

Я больше не чувствовал своей раненой руки. Мне было абсолютно насрать.

Перед глазами пронеслась череда образов. Бриар, свирепо смотрящая на меня со своего места в большом зале, когда я не дал ей зажженную свечу. Бриар в том весеннем зале, когда я прервал ее жалкую попытку станцевать. Бриар, отважно встречающая нападение линикса в лесу полевых цветов. Бриар, знакомящаяся с моим сыном. Бриар, бросающая камешки в ручей и подавляющая первую настоящую улыбку, которую я когда-либо видел у нее. Бриар, перепачканная в грязи и, блядь, целующая меня на лугу. Бриар на кухне в полночь, не подозревающая, как близко я был к тому, чтобы сорвать ночную сорочку с ее тела и забросить ее на столешницу. Бриар, танцующая в залитом лунным светом лабиринте. Бриар, вместе со мной вызволяющая Нику из темницы. Бриар, высоко поднявшая подбородок под осуждающими взглядами королевских особ.

Бриар, распластавшаяся и тяжело дышащая на полу моей комнаты, затем на ее кровати, когда моя голова опустилась между ее ног, затем в лесу во время закатного карнавала, затем в дорожной карете, затем на балконе с видом на Осень, затем на своем троне с криво надетой короной, затем в хижине, затем в каждый жаркий момент между всем этим.

Ее сморщенный подбородок. Ее серебряные радужки.

Ее острые черты лица. Ее упрямый голос.

Ее лицо, раскрашенное шутовским макияжем. Ее тело, изгибающееся подо мной, возбуждение и удовольствие, окрашивающие ее губы в розовый цвет, когда она кончала.

Ее рот на моем. Ее дрожащие выдохи. Биение ее сердца.

Бриар обернулась, чтобы увидеть, кто ее ударил. Векс смотрел на нее в ответ, ошеломленный, словно только что осознал, что натворил. Его клинок торчал из ее живота, как рычаг.

Раскаяние столкнулось с неповиновением. Векс выдернул рукоять из ее тела. Прежде чем он успел прийти в себя и одолеть ее, Бриар использовала последние остатки сил, чтобы отвести правую руку назад — и ударить его по лицу.

Из его носа брызнул красный фонтан. Взвизгнув, мужчина закружился, как волчок, и рухнул на землю. И, словно мотылек, освобожденный от булавок, Бриар последовала за ним.

Она осела и опустилась на пол, ее колени ударились о землю. А мои конечности взорвались движением.

Пока бушевала битва, я рубил и прорубал себе свирепый путь к этим огненным волосам и стальным глазам. Воистину, я пробивался сквозь сражение, пока скрежещущие звуки рвались из моего горла.

Так помоги мне бог, я сотру этот замок с лица земли, если она потеряет еще хоть каплю крови. Я сожгу эту землю дотла, если эти глаза закроются.

Мои колени врезались в камни, когда я приземлился рядом с ней. За мгновение до того, как ее голова могла бы удариться о фундамент, я поймал ее обмякшее тело и поднял, прижав к себе. — Бриар!

Жидкость разлилась по ее куртке и просочилась в мою одежду. Я поспешил сорвать свой камзол и скатать ткань в комок, крепко прижимая его к ране, чтобы остановить кровотечение. Рана от гвоздя на моей собственной руке кровоточила, пачкая ее травму, так что стало невозможно разобрать, где заканчивалась ее кровь и начиналась моя.

Моя свободная рука обхватила ее лицо, размазывая багрянец по ее веснушчатым щекам. Сломленное слово сорвалось с моих губ: — Бриар.

Ее ресницы дрогнули и открылись. Как только она увидела мое лицо, ухмылка проползла по ее губам, а эти серые радужки смягчились.

Нечленораздельный звук застрял у нее во рту, а затем просочился в воздух. — Жертва моды.

Эта фраза остановила мои прикосновения. Мои брови сошлись на переносице. Бриар… не сказала бы этого, если бы была смертельно ранена.

С болезненным выражением лица она смотрела на меня, сопровождая это ясностью мысли. Моя голова резко повернулась от ее лица к разрезу. Ошеломленный, я поднял свою дрожащую руку и взглянул еще раз на красную впадину в ее животе. Прокол был глубоким, но не настолько, чтобы пронзить орган.

Там, где ее ударили ножом, треснула одна из золотых аппликаций, которыми была отделана ее куртка. Украшение заблокировало глубину оружия, словно щит. Оно послужило барьером, как это иногда делала кожа против лезвий, и это оказалось особенно эффективным, если деталь была создана кем-то с неоспоримым мастерством.

Кем-то вроде Мастера-ювелира. Кем-то, кто в тот момент не смог заметить золото, украшающее ее куртку. Кем-то, кто откусил ядовитое яблоко и потерял эту самую ценную способность.

Если бы я не собирался выкорчевать землю, на которой все стояли, я бы заметил это. Если бы я не был готов уничтожить этот мир ради нее, мне хватило бы здравого смысла осмотреть рану более тщательно.

Мои мышцы обмякли. На этот раз настала моя очередь издать сдавленный звук.

— Дьявольский ад, — прошипел я, прижимая Бриар к себе. — Блядский дьявольский ад.

— Ты однажды… сказал мне… жертвы моды — не жертвы, потому что они знают, когда… стоит рискнуть. — Бриар облизнула губы. — Хотела надеть леггинсы… но я рискнула… и платье стало оружием, как ты тоже говорил.

Я потер ее щеки большим пальцем. — Наконец-то кто-то достаточно умен, чтобы цитировать меня.

— Больно, — пробормотала она, ее дыхание было прерывистым. — Но я все равно… выгляжу лучше… чем ты.

Сломанные смешки сорвались с моих губ. Мне хотелось прижать свои губы к ее. Мне хотелось вдохнуть жизнь обратно в эту великолепную женщину поцелуем. Однако измученные стоны, доносившиеся от ювелира, привлекли мое внимание.

Мое веселье перешло в низкий, угрожающий звук. Мое облегчение заострилось, превратившись в нечто смертоносное. Костяшки моих пальцев сжались, словно когти.

Осторожно я помог Бриар выпрямиться, убедившись, что она может сидеть самостоятельно. Я настоял на том, чтобы она продолжала давить на рану, чтобы она не убирала мой камзол.

Затем медленно я повернул голову.

Векс катался по полу, как перевернутый таракан. Он баюкал свой нос, ручейки красного сочились между его пальцами.

— Поэт? — протянула Бриар.

Этого было недостаточно. О, он вынес недостаточно.

— Поэт, не надо, — взмолила принцесса.

Задняя стенка моих глаз горела, как угли, раскаленная докрасна ярость застилала зрение. Моя кровь кипела, ярость струилась от головы до кончиков пальцев. Первобытное шипение вырвалось из моего горла, когда я приподнялся на корточках.

— Поэт, нет! Не де…

Я набросился на него прежде, чем она успела закончить. Секунду назад я уговаривал ее сесть. А в следующую я уже летел через двор и врезался в мужчину, словно пушечное ядро.

Дикие звуки разрывали мои легкие. Мой кулак поднимался и опускался, поднимался и опускался, поднимался и опускался. Векс пресмыкался подо мной и прикрывал лицо руками, но я не собирался этого терпеть.

Мои костяшки вбивали его череп в землю. С каждым ударом багрянец брызгал мне на грудь. Вскоре лицо мужчины превратилось в кровавое месиво, кости хрустели, а вмятины искажали его плоть.

Крики Бриар проносились в моем сознании, словно вода. Я оскалил клыки и обрушил руку вниз, словно таран, пока и это не перестало приносить мне удовлетворения. Заметив оружие, которым он ударил мою принцессу, я схватил клинок с земли. Через три секунды рубашка мужчины была разорвана, а он сам завопил.

Вспомнив символы, вырезанные на груди мертвого солдата, я отплатил ему той же монетой. Ловкими движениями я набросал кончиком ножа узор на его плоти. Красные линии слились воедино, образуя форму завязанной ленты.

Я сделаю это и даже больше. Я сдеру кожу с его костей. Я перережу каждую связку.

Вес Бриар навалился на мой бок. Она кричала мне, чтобы я остановился, чтобы я, пожалуйста, остановился. Ее ногти впились в мои бицепсы, и беспокойство остановило мои движения. Если она не отпустит меня, она растревожит свою рану.

Еще одна пара рук схватила меня за плечи. Эйр возник на периферии моего зрения, облако пепельных волос дополняло резкое выражение лица мужчины. Он попытался оттащить меня назад, но, несмотря на силу воина, я оставался пригвожденным к Вексу.

Потребовалась еще одна пара рук. А потом еще одна. И еще одна. Четверо солдат наконец оторвали меня от ювелира и сбросили мой вес на землю.

Я пошатнулся назад, прямо в ожидающие объятия Бриар. Умудрившись встать, она вцепилась в мой бок, ее свободная рука металась по мне, пока я не моргнул и не повернулся к ней. Боль, страх и любовь сковали ее черты.

Жива. Она была жива.

С измученным рычанием я схватил ее. С сухим всхлипом она бросилась ко мне.

Обхватив ее руками, я заключил принцессу в свои объятия и отвернул от ювелира, который больше не был похож на самого себя. Пальцы Бриар сжались в кулаки на моем теле. Ее мышцы дрожали так же сильно, как и мои.

В какой-то момент бой прекратился. Кровь залила двор и испачкала кору клена. Останки тел, конечностей и изувеченной плоти были разбросаны по территории замка, словно разбитые шахматные фигуры, вместе с осколками стекла из разбитых окон. Смрад пота и крови ударил мне в нос. Сверху доносились крики, придворные взирали на разрушения, травма исказила их лица — по крайней мере, тех, кого я мог разглядеть.

Выжившие спотыкаясь подходили ближе, включая солдат, прибывших с опозданием. Но все Мастера лежали неподвижно, и каждый рыцарь, приехавший с нами из Весны, пал.

Все, кроме Первого Рыцаря. Эйр покачивался на месте, мечи свисали по бокам, а лицо было усеяно ушибами. Скорбь исказила его черты, а глаза потускнели, когда он осознал последствия. Некоторые из его отряда бормотали осенние молитвы, другие опустились на колени рядом со своими товарищами.

Несколько рыцарей поддерживали то, что осталось от Векса. Мужчина пошатывался на коленях, его лицо было лишь оболочкой того, кем он был раньше.

— Уберите его отсюда, — процедил я сквозь зубы. — Уберите его с глаз Бриар, пока я, блядь, его не убил.

Сморщенный ювелир с трудом поднял голову и прохрипел: — Слишком поздно.

Затем он воспользовался минутным замешательством рыцарей. В последнем акте глупости Векс бросился на землю, схватил свой клинок и перерезал себе запястье.

Больше крови. Больше вздохов. Больше криков.

Бриар подалась вперед. Ее рот открылся, когда ублюдок рухнул замертво. Я держал принцессу, осторожно обхватив ее руками на случай, если она снова потеряет равновесие.

Суматоха вырвалась из замка. Больше силуэтов выбежало на улицу, многие из них несли факелы и фонари.

Охваченные ужасом, члены Королевского совета застыли на месте.

Каденс, Пози и Вейл пробились сквозь толпу. — Бриар! — позвала одна из них, пока все три женщины бросились к стороне принцессы.

Поскольку я не отпускал ее, а она не отпускала меня, леди ограничились тем, что вытерли лоб Бриар, заменили мой камзол на подходящую ткань для ее раны и, обхватив ее ошеломленное лицо, начали его целовать.

После этого шок исказил черты женщин. Каденс побледнела, ее цвет лица стал желтым, как овсянка. Пози прижала руку ко рту, а челюсть Вейл отвисла.

— Бриар! — раздался испуганный крик из дверного проема. Авалея сжала подол своего платья и побежала к дочери. — О, моя девочка!

Все еще оцепенелая, Бриар оторвалась от меня, когда королева обхватила принцессу руками. Непролитые слезы блестели на ресницах королевы, и холодные струйки воздуха вырывались из ее рта, когда она шептала Бриар неразборчивые слова.

— Нику… — начали мы с Бриар.

— Он в безопасности, — сказала Авалея, запыхавшаяся и потрясенная. — Стычка не дошла до нашего этажа, но нижние уровни в руинах.

Принцесса обняла ее в ответ, а затем снова прижалась ко мне. Страдание блестело в ее зрачках, когда она обводила взглядом поле битвы. Скорбь исказила ее выражение лица, вместе с раскаянием.

Из-за спины я опустил рот к ее уху. — Только не смей.

Это была не ее вина. Она не вызывала этот бунт.

И все же она прижала ткань к ране и огляделась так, словно было иначе. Ее глаза пробежались по каждой падшей душе, от рыцарей до часовых и ремесленников. — Простите меня, — прошептала она разбитым голосом, словно могла захлебнуться своей виной. — Мне так жаль.

Я читал ее мысли. Мастера были предателями, но они все равно заботились об этом королевстве. У них были семьи и дети, как и у солдат, которые сражались, чтобы защитить ее.

Я почувствовал боль Бриар и не хотел ничего больше, чем поглотить ее, освободить ее от нее. Беспомощный, я притянул ее ближе, как будто было возможно вытянуть чувства из нее.

Со стороны небольшая фигурка выскользнула из кустов и попыталась сбежать. На полпути девочка по имени Кое-кто охнула, когда мощная рука вытянулась и схватила ее за край плаща. Эйр приковал ее к месту. Она рвалась и рычала, продолжая прятать лицо под капюшоном. Обмен ударами произошел на периферии, незамеченный никем, кроме Бриар и меня. Получив кивок от нас обоих, Первый Рыцарь отпустил девочку.

Она отпрянула и подняла голову, чтобы злобно посмотреть на него, но в тот момент, когда ее внимание переключилось на рыцаря, эти ореховые глаза расширились. Я не мог видеть выражение лица девочки, но нельзя было не заметить румянец, бегущий по ее шее.

Рыцарь нахмурился, глядя на скрытые черты девочки. — Ты в порядке?

Этот румянец сменился тем, что, как я полагал, было свирепым взглядом. — Пошел к черту, — отрезала она.

На что ресницы Эйра дернулись от возмущения. Вид того, как эта девчонка, на десять лет моложе его, ставит на место громоздкого солдата, должен был бы забавлять. И это было бы так, если бы не эта проклятая ночь.

Другой рыцарь схватил малютку за руку, собираясь потребовать от нее извинений. Но, не сводя глаз с девочки, Эйр приставил плоскость своего меча к груди товарища.

— Руки. Прочь, — приказал он.

Девочка подпрыгнула назад, а затем взглянула в мою сторону. С расстояния Бриар и я заметили то, чего не увидели солдаты. Под капюшоном губы девушки дрожали. Она боялась того, что увидела. Но еще больше она боялась, что ее обнаружат.

Что бы ни было ее мотивацией для сотрудничества с Мастерами, чего бы она ни хотела достичь, она только что это потеряла. Мастера были мертвы, забрав с собой ее надежды.

Лицо Бриар смягчилось, и она указала на узкий, неприметный выход со двора. Я, в свою очередь, склонил голову и подмигнул.

Благодарность смягчила что-то в глазах малявки. Она обменялась еще одним враждебным взглядом с Эйром, а затем прокралась в ту сторону, куда указала Бриар. Когда-нибудь эта дерзкая сила превратится в еще более опасного противника. Но увидим ли мы когда-нибудь снова эту маленькую убийцу — зависело только от нее.

Прошло не больше нескольких минут. Это мгновение оказалось недолгим, так как вокруг нас сгущался смрад мертвых тел.

Авалея смотрела на дочь не только с облегчением. И не только со скорбью она осознавала потери.

Напротив, совсем иная эмоция лишила лицо королевы красок.

— Я не знала.

Я накрыл ладонь Бриар своей — прямо там, где она зажимала рану. Мы ждали продолжения, но Авалея лишь покачала головой и повторила:

— Я не знала.

— Чего не знала? — пробормотала Бриар.

Зрачки королевы дрогнули. Следующие слова вырвались из нее тихим, сбивчивым потоком:

— Я не знала, что он будет здесь.

Каким-то образом мы с принцессой все поняли. Мы, блядь, знали, что нужно взглянуть на порог замка, широко распахнутый на вершине лестницы.

Там, в свет пламени шагнул Риз.

36

Поэт

Жестокий звук пронесся по двору. Но исходил он не от меня. Ибо я все еще переваривал жуткий вид этого хуесоса.

Нет, этот леденящий душу звук вырвался у кого-то другого. Он исходил от наследницы, стоявшей рядом со мной.

Глаза Бриар налились кровью. С очередным пронзительным криком она сорвалась с места и бросилась через двор, выпустив ногти, словно когти, в сторону Короля Лета.

Рука Эйра метнулась вперед, обхватила ее за талию и дернула назад. Не зная о ее ранении, Первый Рыцарь сжал ее слишком сильно. Ее яростный вопль стих до слабого хныканья.

Ошеломленный, Эйр отпустил принцессу. Эхо ее боли побудило меня к действию, мои ноги пронесли меня мимо всех остальных. С рычанием я поймал Бриар, сковав ее за плечи, пока она билась в моих руках с новой силой.

Не обращая внимания на рану, принцесса билась, как пойманная на крючок рыба. Ее руки царапали воздух в попытке вырваться и добраться до самодовольной ухмылки короля.

— Отпусти меня! — провизжала она. — Пусти меня, блядь!

— Нет, сладость, — пробормотал я, изо всех сил стараясь подавить панику. — Боюсь, это сделает ситуацию слишком драматичной.

Неважно, что я понимал ее. Неважно, что мне хотелось схватить ближайшее оружие и выпустить Ризу кишки, медленно и методично. Неважно, что я хотел вырезать его селезенку, привязать его к дереву в лесу и смотреть, как бешеная фауна дикой природы прикончит его. Неважно, что я хотел всего этого и даже большего.

У нас была аудитория. И, как человек, хорошо знакомый с публикой, я знал: некоторые выступления завоевывают поклонников. Увы, другие наносят непоправимый ущерб. Я проводил свои дни и ночи в Весне, учась подавлять желание перерезать глотки и говорить не в свою очередь, чтобы лучше одурачивать свои мишени и перспективы. Я научился понимать, когда стоит дать волю чувствам, а когда держать врагов поближе к себе.

Бриар не проявляла ни малейших признаков беспокойства об этом. В один миг, слывшая отчужденной и благоразумной, член Королевской семьи сломалась. Обезумев, она не обращала внимания на глубокую рану в боку и продолжала вырываться.

Вокруг нас придворные выползали из соединенных между собой дворов и различных дверей замка, разбросанных по всей территории. Королевский Совет глазел на Бриар. Королева бросилась к дочери, тщетно пытаясь успокоить принцессу. Фрейлины суетились позади Авалеи и пытались помочь, но безуспешно.

Выжившие рыцари с отвращением морщились от этой сцены. Исключением был Эйр, лицо Первого Рыцаря исказилось от беспокойства. А еще — от трепета. Он понимал то же самое, что и я, что и королева, что и дамы Бриар, и советники.

Оставался ряд мрачных фактов. Не считая Первого Рыцаря, все остальные солдаты, приехавшие с нами из Весны, пали. Не осталось ни одного воина, который мог бы засвидетельствовать, что Бриар воздала Мериту величайшие почести в Теневом Саду — положив лист ему на лоб и прикрыв его разорванное горло своей юбкой. Кроме Эйра, все рыцари, способные поручиться за честь Бриар, лежали мертвыми или искалеченными.

Дворяне и слуги наблюдали за битвой из окон, но они не могли сказать, защищали ли солдаты Бриар из-за клятвы верности и долга, или же из преданности ей. Пусть он и был Первым Рыцарем, Эйр не смог бы помочь нам доказать правду. Без поддержки своего отряда свидетельства этого человека не выдерживали никакой критики. Двор знал, что он подружился со мной и Бриар. Они сочли бы его предвзятым, несмотря на его безупречную репутацию.

На месте происшествия появилась жена Риза. Глаза королевы Жизель расширились, осматривая двор, который превратился в кладбище.

Ах. Значит, он прибыл сюда под предлогом очередного светского визита.

Я не знала, что он будет здесь.

От признания Авалеи у меня по коже побежали мурашки. Так скоро после своего последнего визита, Риз, должно быть, услышал, что мы пригласили Весну на Праздник Жнеца, и решил присоединиться.

Либо так, либо он никуда и не уезжал. На самом деле, он мог быть здесь всё это время, прячась где-нибудь в укромном местечке в Осени. Где-то, где он мог регулярно встречаться с Мастерами, а также следить за мной и Бриар.

Риз не мог знать, что всё это произойдет. Он не мог знать, что нужно появиться именно в этот момент. Но я не удивлюсь, если он решил задержаться здесь на какое-то время, на случай, если что-то пойдет не так и мы откажемся поддаваться на шантаж.

Он должен был знать, что нас нельзя недооценивать.

Рычание сквозь стиснутые зубы вырвалось у меня, когда мы с Ризом встретились взглядами. Он стоял там, явно осознавая, что ему не нужно было, блядь, ничего делать, почти не нужно было и пальцем пошевелить, а тем более произносить хоть слово, чтобы весь этот пиздец обернулся в его пользу.

Словно удачный переворот или неожиданный подарок, Бриар сама делала для него предостаточно.

— Чудовище! — пронзительно закричала она.

— Убийца! — прокляла она.

Тревога сжала мою грудь. Не отрывая яростного взгляда от жалкой усмешки Риза, я прошептал Бриар на ухо: — Тише. Тише, сладость.

Наконец принцесса бессильно привалилась ко мне. Она тяжело дышала, с силой выталкивая воздух. Она изо всех сил пыталась успокоиться, но ее голос прозвучал хрипло, когда она прошипела королю: — Это ты сделал. Ты несешь за это ответственность. И за это я тебя, блядь, выпотрошу.

Отчетливые вздохи ужаса пронеслись по толпе. Угрожать монарху было государственной изменой, даже если это слетало с губ члена Королевской семьи.

В ответ на обвинения и угрозы Бриар Лето лишь покачал головой. Угроза стояла там, как и в ту первую ночь, когда он омрачил порог Осени — словно богомол из адских глубин.

Если бы это зависело от меня, я бы с удовольствием посмотрел, как Бриар разрывает этого ублюдка. Клянусь Сезонами, я бы присоединился к этому удовольствию.

Вместо этого я крепко держал ее. Мой язык потерял свои рычаги влияния, хитрость покинула меня, а навыки испарились. Я прижимал к себе свою колючку, защищая ее, но был не в силах остановить эффект домино.

Риз вытянул руку. — Теперь вы видите то, чему я был свидетелем давным-давно в Весне? Принцессу, потерявшую контроль над рассудком. Наследницу, скатывающуюся в безумную истерику — и все из-за ее увлечения скандально известным, блудливым ублюдком-шутом, который скрывал от Короны своего сына-простака. Соблазн лишил ее здравого смысла.

Я оскалил зубы и прорычал: — Остановись. Прямо. Сейчас.

Но, как идиот, Риз проигнорировал мое предупреждение. — Моя королева и я прибыли сюда в надежде на сохранение нашего мирного союза. Мы приехали, чтобы проявить добрую волю и принять участие в ваших празднованиях в честь Праздника Жнеца. Однако, похоже, наш великий жест более не может быть исполнен, — гнал он откровенную чушь, едва ли не с пеной у рта. — Мы не должны объединяться с этой нацией, когда ее будущая правительница находится на грани срыва. Прошу вас, не вините вашу королеву. Но от простаков до безумцев — Бриар из Осени поддерживает прирожденных душ и стремится их освободить. Помяните мое слово: эта женщина и ее любовник-шут намереваются на законных основаниях освободить эту чуму. Принцесса выпустит на волю заразу природы и наводнит ваш Сезон мерзостями. Осмелюсь сказать, она не годится для правления.

— Как вы смеете! — прошипела Авалея. — Вы не будете так отзываться о моей дочери!

Я крепче прижал Бриар к себе и почувствовал, как она напряглась. Воистину, я ощутил тот момент, когда к ней вернулась логика, то самое мгновение, когда моя благоразумная принцесса осознала всю серьезность своего поведения.

Риз едва ли удостоил мертвых Мастеров взглядом. Я не мог сказать, до какой степени он состоял с ними в сговоре, и не было логики в том, что он мог предвидеть такой исход. Не хватало еще одного кусочка пазла.

Тем не менее, этот Мудак из Мудаков ухватился за эту возможность, как за конфету. Довольный, блядь, до усрачки, он повысил голос, и его пропаганда разлетелась по воздуху, как вирус. — Из-за ее сочувствующих решений и из-за ее грязных страстей погибли солдаты, вынужденные сохранять верность, и простолюдины, — теперь он указал на мертвых Мастеров, — вынужденные взбунтоваться.

Каденс, Пози и Вейл встали на нашу сторону и сердито уставились на короля. Эйр сжал челюсти и тоже шагнул в нашем направлении, заняв место рядом с нами.

Эта солидарность ничуть не впечатлила зрителей. Подобно смоле, взгляд Риза скользнул по толпе, накрывая их густой, черной лавиной клеветы.

— Сколькими еще из вас она пожертвует ради своих вульгарных желаний? — вопрошал он. — Сегодня ночью она довела некогда доброжелательный двор до насилия. Но сколько пройдет времени, прежде чем она разожжет гражданскую войну?

— Нет! — закричала Бриар. — Я не буду… Я не стану…

Но ее отрицание угасло. Король стратегически заложил свои слова, словно мины, и Бриар знала, что лучше на них не наступать. И все же она так же хорошо, как и я, понимала, что защищаться было слишком поздно. Чем больше она протестовала, тем хуже это выглядело.

Браво, потому что двор слушал Риза и смотрел на Бриар, их ошеломленные черты искажались, превращаясь в нечто более опасное, чем сомнение. На их лицах отразилось подозрение, а затем и презрение.

Они смотрели так, словно она сошла с ума.

Словно она… сошла… с ума.

37

Бриар

Существовали разные виды тьмы. Полное отсутствие света, словно погружение на дно колодца или падение в сон. Приглушенный блеск леса в сумерках. Мрачные тропы или покои, залитые лунным светом.

Глубины зрачков шута. Черный ромб, нарисованный на его лице. Эбеновый лак на его ногтях. Тени, окутывающие его черты.

Но существовала также и болезненная разновидность тьмы. Тот вид, который измерялся не в пигментации, а в чувствах. Она обитала даже в самых альтруистичных королевствах, ее было так же невозможно избежать, как и ночных кошмаров.

Спустя несколько часов после окончания битвы, стоя на пороге подземелья, я чувствовала, как эта самая тьма ползет по моей коже, словно призрак. Стражники вскочили на ноги, когда я вошла. Надо отдать им должное, они изо всех сил старались не пялиться на мое изодранное платье и багровое пятно в том месте, где просочилась кровь из раны. Я поняла, что они уже слышали о моей кончине и о том, как Риз исказил факты о моем душевном здоровье.

Учитывая это, было бы совсем не благоразумно и не мудро показывать здесь свое лицо. Время было выбрано как нельзя хуже. Но и не могло быть более важным.

Это был не первый мой визит сюда. И кто знает, представится ли мне еще один шанс.

Я вздернула подбородок как можно выше. — Мне нужна минута.

Мужчины обменялись настороженными взглядами. — Королева…

— Она одобряет, — солгала я, заставляя себя не щуриться, чтобы не показать, как меня оскорбляет этот вопрос.

Без дальнейших расспросов они отступили. Мои каблуки стучали по камням, пока я заворачивала за угол, и мой взгляд блуждал по пустым камерам.

Полы были устланы камышом. Высокие, узкие окна позволяли воздуху проникать внутрь и выветривать зловоние экскрементов из помещения. Факелы обеспечивали подобие света, в каждой камере стояли уборная и умывальник.

Тем не менее, я понимала, что это не так. Ни одна из этих жалких попыток проявить осеннее милосердие не снимала вины ни с Матери, ни со меня.

Это была не жизнь для кого бы то ни было. Это было прискорбно и непростительно в лучшем случае.

Как бы быстро мы ни надеялись изменить положение вещей, этого никогда не произойдет достаточно быстро. Если бы не Поэт, у меня не было бы ни малейшего шанса уснуть по ночам. Я, честно говоря, поражалась, как Мать справлялась с этим, зная о страданиях прирожденных душ, а также всех граждан, живущих в нищете и грязи за пределами цитадели.

Одну за другой я проходила мимо клеток, где томилась группа из Лета. Мой пульс бился о грудную клетку, а потные ладони покрылись испариной. Опустив руки по швам, я заглядывала сквозь решетки.

Молодой человек раскачивался в углу и бормотал что-то стене, словно ожидая, что фасад ему ответит. Он повернулся ко мне и прохрипел: — Ты это слышала? Ты слышала, что они мне сказали?

Мой кадык дернулся. Я кивнула. — Да, слышала.

Женщина с копной светлых волос снова и снова пересчитывала свои перепачканные грязью пальцы. Но когда она взглянула в мою сторону, я посмотрела в ответ и тоже принялась считать свои пальцы. Этот жест расслабил ее плечи и вызвал улыбку на ее губах.

Одна долговязая фигура попыталась схватить подол моего платья и дернуть меня вперед, но я остановила стражников от вмешательства. — Все в порядке, — сказала я им, понимая, что они не одобрят такой реакции. Не то чтобы меня волновало их мнение.

Дальше по коридору мужчина зашипел. Тот самый, от которого Поэт заслонил меня во время нашего первого визита.

Кто-то другой бил ладонями по полу.

И все же мой страх рассеивался, словно струйка дыма. Я делала все возможное, чтобы общаться с ними, чтобы видеть их полностью, чтобы впитывать их присутствие.

У одной из камер я остановилась, чтобы понаблюдать за молодой женщиной, сгорбившейся на полу. Она собрала кучку грязи и выводила что-то, похожее на слитые воедино предложения. Зернистый шрифт выглядел поразительно, внимание к деталям было настолько тщательным и замысловатым, что рисунок напоминал ракушку. Или, если присмотреться внимательнее, возможно, какой-то участок суши?

— Осторожнее с ней, Ваше Высочество, — проворчал один из стражников, положив свою мясистую руку на алебарду.

Он повторял это каждый раз. Можно подумать, я не общалась с этой женщиной в прошлые разы.

Отмахнувшись от нелепого предупреждения, я присела на корточки у решетки. — Это прекрасно.

Услышав комплимент, женщина вскинула голову. Ее бронзовая кожа блестела в свете факела, а черные, спутанные волосы отчаянно нуждались в расческе. Но больше всего меня лишили дара речи ее глаза: две золотые сферы вспыхнули в мою сторону, их металлический цвет поражал своей чистотой.

Вздох застрял у меня на языке, но я проглотила его. Хотя я и раньше проводила с ней время — предлагая печенье и молоко так, чтобы надзиратели не заметили, — я никогда не разглядывала глаза девочки. Обычно она пряталась в полумраке, скрывая эти радужки, словно зарытый клад, доступный лишь тем, кто его заслужил, кто боролся за него и кто хотел заглянуть достаточно глубоко.

И все же у меня было чувство, что долгий взгляд расстроит женщину. Вместо этого я мельком посмотрела на ее рисунок в грязи. Предложения были сжаты вместе, из-за чего было трудно разобрать суть. Но из того, что мне удалось понять, текст имел какое-то отношение к острову.

— Это имеет для тебя какое-то особое значение? — ласково спросила я.

Но она лишь нахмурилась и продолжила рисовать. Ее движения были быстрыми, почти хаотичными, но полными страсти — преданности. Такой уровень мастерства мог соперничать с художниками Весны, дизайн завораживал меня.

Поэт знал бы, что сказать. Я искала другой способ наладить с ней контакт, но чем дольше я медлила, тем более раздраженными становились ее жесты. Наконец, я через силу улыбнулась и пробормотала: — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Ее пальцы замерли, затем задрожали. Эти глаза вспыхнули, как огонь, затем заблестели, как поверхность океана. Она закрыла глаза, впитывая мои слова, и возобновила рисование с намеком на улыбку в профиль.

Это было лучшее, что я могла сделать. Еще мгновение здесь, и мое присутствие станет нежелательным.

Я заставила себя подняться и пошла обратно к выходу. Перед уходом я остановилась и повернула голову к стражникам. — Дайте им чистые одеяла, свежую воду и горячую еду. Ничего холодного или на грани порчи. — Но когда изумленные мужчины не поклонились и не ответили, я поджала губы. — В чем-то проблема?

— Никак нет, Ваше Высочество.

Я кивнула один раз, сжала юбку и приказала, поднимаясь по ступенькам: — И проследите, чтобы это делалось регулярно.

Наглая. Неблагоразумная. Безумная.

Вот что они подумают. Мы с Поэтом планировали пойти на этот риск позже, небольшими порциями, когда наступит подходящее время. Но у этих людей не было ни роскоши, ни свободы ждать идеального момента. После сегодняшней ночи я не могла себе представить, что принесет завтрашний день.

И к тому же, что мне еще оставалось терять?

По правде говоря, я знала ответ. Вот почему несколько минут спустя я пробралась в хранилище замка, взяла то, что мне было нужно, и поднялась на одну из башен.

Я стояла на парапете. Мелкие камушки скопились под моими босыми ногами, впиваясь в камни. Свежие порывы ветра трепали рваную юбку моего платья, подол одежды истрепался, нитки распускались. Чем выше поднимаешься в этом дворце, тем яростнее становится ветер.

То же самое можно сказать и о власти. И уж точно, то же самое можно сказать и о члене Королевской семьи.

Эта ирония давила на мои плечи, словно камни.

Бешеные потоки хлестали по моим волосам. Рыжие пряди разлетались вокруг лица, большая часть косы уже давно расплелась. Хотя это была не единственная часть меня, которая рассыпалась.

Мой разум. Моя душа.

Мой страх. Моя любовь.

Все распускалось. Расползалось на части, как истрепанные нити моего платья.

Кровь запеклась на костяшках моих пальцев. Плоть саднило от клинка ювелира.

Так вот как на самом деле выглядит сломленная принцесса.

Зубцы окружали самую высокую башню замка, словно зубы, крепость удерживала меня внутри — по крайней мере, на какое-то время. Одной рукой я схватилась за выступ и подалась вперед. С такой высоты были видны только клены, растущие во дворах дворца. Несмотря на черное полуночное небо, пышные ветви сверкали оттенками красного и оранжевого.

Осенние листья. Многие из них дребезжали на ветру, словно тарелки.

Отсюда суматоха казалась сильнее — острее. Вершина была огромной, падение — долгим, а ветер так и норовил подхватить все, что попадало в его поток.

Падение не займет много времени.

Моя свободная рука сжала корону, которую я украла из хранилища. Эту реликвию я надевала, когда занималась любовью с шутом на своем троне.

Шпили короны торчали, как золотые шипы, безупречные, если не считать трещины, проходящей по одной стороне. Для этого потребовалось несколько сильных ударов. Однако из-за этого раскола завершить дело теперь будет проще простого.

Когда я провела большим пальцем по короне, моя хватка дрогнула. Я вытянула руку над пропастью, и в горле защипало.

Принцесса не ломается.

Но корона может.

Мои пальцы разжались — и я отпустила ее. Тяжесть целой нации исчезла, словно она была не тяжелее перышка, шторм проглотил предмет целиком. Я смахнула волосы с глаз и смотрела, как она падает, зубчатые края превратились в металлические крапинки.

Корона ударилась о нижнюю башню. Она разбилась, раздался пронзительный звук. Тысячи осколков разлетелись в стороны, напоминая зеркальное стекло или крупинки сверкающей пыли. Они рухнули на клены, осколки исчезли среди широких листьев.

Я была права. Чем выше стоишь, тем сильнее ветер, тем тяжелее падение.

Но это нужно было сделать. Мне нужно было отпустить это. Что бы ни случилось, эта корона была выкована древним ювелиром, который верил в принципы и законы, которые я не могла поддерживать. Эта многовековая корона олицетворяла старый образ мышления, нетерпимый канон морали. Она была создана не для меня и не для того, за что я выступала.

Принцесса должна выковать свою собственную корону.

В темноте блеснул алый браслет на моем запястье. Ткань была в пятнах крови, но лента была на месте, узел надежно завязан. Я сделала свой выбор давным-давно, и он был правильным, даже если это означало рискнуть всем остальным, что было мне дорого. Потому что, когда правитель не подчиняется, последствия могут быть фатальными. Хотя я пока не могла сказать, чего ожидать отныне, была одна определенность. Если не быть осторожной, тактичной и внимательной, даже принцесса может потерять все.

Включая это королевство.

Включая корону.

Включая его.

38

Бриар

Я едва успела повернуть ручку двери в свои покои, как Поэт рывком распахнул ее. При виде меня его изможденные черты лица расслабились. Он схватил меня за локоть, втащил внутрь, захлопнул за нами дверь и прижал к своей груди.

Мой приглушенный вздох разбился о его торс. Магнетическая сила притянула меня к нему, и я обхватила его руками, вдыхая ароматы амбры и ветивера.

Ароматы безопасности и страсти. Эссенции дома.

Шут свирепо прижал меня к себе и уткнулся лицом в мою шею. — Ебаный ад, Бриар, — прошипел он. — Я чуть не умер от страха. Я обыскал крыло библиотеки, прокрался на конюшни и устроил истерику в грушевом саду. После того как я обошел все твои убежища, мне показалось, что ты испарилась. Черт возьми, я расхаживал по этой комнате, как зверь.

— Прости, — сказала я, мой голос дрогнул. — Сначала я пошла в твои покои, но тебя там не было.

— Похоже, мы подумали об одном и том же, потому что я пришел в твои, как только закончил проверять Нику. Но когда я обнаружил, что твои покои пусты, я искал везде, прежде чем, наконец, вернуться сюда. — Я открыла рот, чтобы спросить о Нику, но Поэт отстранился и схватил меня за щеки, его большие пальцы забегали по моей коже. — Где ты была?

— Я спускалась в подземелье.

Его выражение лица изменилось, этот проницательный ум расшифровал мой собственный. — Должно быть, мы разминулись.

Я моргнула. — Ты тоже там был?

— Да. Что бы там ни говорила твоя мать о том, что битва и Мастера не добрались до других частей замка, я знал, что ты захочешь убедиться, что люди не пострадали. И не в последнюю очередь у меня было предчувствие, что тебя потянет туда другими принцессиными порывами. Должно быть, я прибыл вскоре после того, как ты ушла.

Когда толпа рассеялась, нас с Поэтом проводили в лазарет. Мама пошла с нами, отказываясь отходить от меня ни на шаг, пока мы не убедили ее присмотреть за Нику и позаботиться о войсках.

После того как она ушла, лекари занялись мной и шутом в отдельной палате. Целители очистили нас от грязи, наложили швы и обработали наши раны. Мы смотрели друг на друга, сжав руки, наши пальцы соединились через пустое пространство между нашими койками. Но поскольку рана у меня на боку была не такой сложной, как дыра от гвоздя на руке Поэта, я оставалась с ним, пока на него не подействовало снотворное. Оно было необходимо ему, чтобы справиться с болью.

Пока он отдыхал, я тоже проведала Нику, затем спустилась в этот подземный ад, потом поднялась на башню и отправила свою корону в полет. Должно быть, я пробыла там какое-то время, раз уж Поэт за это время проснулся и спустился за мной в подземелье. Безусловно, он ожидал найти меня там.

Увидев, как Поэт поморщился, я опустила голову, чтобы осмотреть повязку на его руке. Белую ткань усеивали пятна крови, как и ту, что закрывала мою собственную рану.

Я погладила марлю. — Все еще болит?

— Только не когда ты так к ней прикасаешься, — заверил меня этот шелковый голос. — Зимняя медицина имеет свои преимущества. Если бы только они не использовали дерьмовые методы для ее изучения, у меня бы не было с этим проблем.

Истиннее слов нельзя было и произнести. Будучи самым развитым в научном плане Сезоном, Зима обладала ведущими лекарями континента, а также самыми эффективными методами лечения и лекарствами. Такие средства позволяли коже заживать бесконечно быстрее, предотвращая при этом инфекцию. В результате наши раны должны были полностью затянуться в течение нескольких дней.

Однако цена была высока. Это стоило жизней многим прирожденным душам, людям, на которых Зима проводила испытания для получения этих восстанавливающих средств. То, что Осень располагала собственными ограниченными запасами — в прошлом пожертвованными Зимой, — было скорее проклятием, чем благословением.

Я утешала себя тем, что солдаты и стражники поправятся быстрее. В глубине души я дала себе клятву вскоре навестить их, проведать Эйра и его братьев.

Поэт издал хриплый звук. — Я знаю эту твою голову, Бриар. Я слышу, как крутятся шестеренки. Позволь обученному дураку угадать.

Я положила ладони на рельеф его груди. — Лето и Мастера превратили прирожденных душ в пешек из-за меня. Моим долгом было навестить пленников, предложить хоть толику утешения, независимо от того, осознали ли они это. Я должна была убедиться, что за ними ухаживают, и я потребовала лучшего обращения, прежде чем со мной что-нибудь случится…

— С тобой ничего не случится, — прохрипел шут, снова обхватывая мое лицо. — Ничего.

— Я подвела их. — Мои слова надломились, рассыпаясь, как моя корона во время падения. — Я подвела их всех.

— Прости этого шута за возражение, но нихуя ты их не подвела.

— Провоцирование резни — это преступление. Подстрекательство к ней на территории замка и подвергание двора опасности — это государственная измена. За это карают…

Глаза Поэта сузились, словно осколки зеленого стекла. — Сначала им придется убить меня.

Тем не менее, я с трудом могла стоять на месте. Нервы искрились в моих конечностях, а беспокойство ползло вверх по позвоночнику. Я вырвалась, поднырнула под его руки и зашагала по комнате, зарываясь пальцами в волосы.

Позади меня Поэт с нажимом произнес: — Сладость, твоя мать скорее сама взойдет на эшафот, чем подпустит к тебе кого-либо. Что еще важнее, я бы голыми руками вырвал сердца палачам.

— Я знаю, но с какими последствиями я столкнусь вместо этого? Что, если все будет еще хуже? — Я резко обернулась к нему и раскинула руку в сторону. — Я знаю, что они говорят. Я знаю, на что намекал Риз насчет моего здравомыслия…

— Пошел он на хуй, — прорычал шут. — И к черту измену.

Я начала было качать головой, но он подошел и обхватил мою челюсть. — Послушай своего шута. Если они попытаются прикоснуться к тебе, они станут трупами прежде, чем их пальцы коснутся тебя.

Я обхватила его за затылок и прижалась лбом к его лбу. — Поэт, — прошептала я. — Мне страшно.

— Я здесь, — хрипло ответил он, его теплое дыхание обдало мои губы. — Я всегда буду здесь. — Он едва ощутимо провел губами по моим. — Я буду здесь, чтобы пререкаться, шутить и очаровывать тебя вечность.

Мы покачивались, пока он вел меня спиной вперед, переводя нас из прихожей, через мою спальню, в ванную. Медная ванна стояла перед потрескивающим камином с вырезанными на каминной полке желудями. Свечи цвета рома светились в углублениях стен, а из окна открывался вид на один из высоких кленов. Стены были облицованы мыльным камнем, а пол усеян мелкой плиткой.

Пар поднимался от воды, которая пахла эвкалиптом и лавандой. На деревянном табурете лежала стопка полотенец. Кроме того, на медном подносе, приютившемся на узком подоконнике с видом на ванну, стояли закрытые пробками бутылочки с жидкостями.

Мои глаза наполнились невыплаканными слезами. Шут подготовился к моему приходу.

У подножия ванны Поэт расстегнул золотые аппликации моего платья-жакета. — Я буду здесь, чтобы соблазнять и развлекать тебя.

Затем он распахнул платье. — Я буду здесь, чтобы приводить тебя в бешенство и воодушевлять.

После этого его пальцы стянули мою окровавленную одежду. — Я буду здесь, чтобы флиртовать с тобой и льстить тебе.

Затем шут сбросил мою сорочку на пол и стянул расшитые панталоны по моим ногам. — Я буду здесь, чтобы пробовать тебя на вкус и трахать.

Наконец, он скатал подвязки и чулки с моих бедер. — Но больше всего я буду здесь, чтобы оберегать тебя — и принимать твои комплименты, коих будет в изобилии.

Смех сорвался с моих губ и перешел во всхлип. Поэт прижал меня к себе, пряча мое лицо в своей груди. Он не пытался унять или вытереть мои слезы. Пока нет.

Вместо этого он просто крепко держал меня, пока прорывало плотину. Соленая влага струилась по моему лицу, а мое тело содрогалось, прижатое к шуту, его фигура ловила каждое движение. Мои рыдания разбивались о его обнаженную грудь под камзолом, его плоть впитывала каждую каплю.

Обнаженная, если не считать алого браслета и ткани, защищавшей мою рану, я свернулась клубочком в его объятиях. Я вонзила ногти в его спину, желая раствориться в этом мужчине, хотя бы на мгновение. Вместо этого я опустошала себя. Утрата потрясла меня до глубины души, но шут впитывал ее, как губка, и не давал мне упасть. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу держаться на ногах сама.

Он перебирал мои волосы, расплетая то немногое, что осталось от косы. Густые пряди упали мне на спину. Все это время его губы целовали мой лоб, касались макушки и скользили по виску.

Слезы утихли. Та зловещая тяжесть, что давила на меня секунды назад, рассеялась, сменившись потоком тепла. В костях поселился странный покой, отчего мои разум и тело стали мягкими, как податливая глина.

Освобождение наступило мгновенно. Вздох сорвался с моих губ. Однако кожа вокруг век саднила, воспаленная и опухшая.

Наконец Поэт заговорил: — А теперь тише, сладость.

А теперь. Тише. Потому что принцесса не увядает навсегда.

Она восстанавливается. И она выдерживает.

Он ждал, пока я не буду готова услышать и вспомнить это. Подняв голову, я приковала свой взгляд к его глазам, осознавая, какой беспорядок я устроила из нас обоих. — Я, должно быть, выгляжу ужасно.

— Да. — Он прошелся губами по обеим моим ресницам, смахнул кончиком языка оставшиеся слезы и приковал свой взгляд ко мне. — Да, ты та еще картина.

Хрипота в голосе Поэта отозвалась внизу моего живота, распускаясь в моем естестве, как лоза. Он смотрел тем самым разрушительным взглядом, который я успела узнать. Его выражение лица говорило мне обо всем, что он уже не раз произносил вслух. Мой шут смотрел на меня так, словно я была безупречной, и при этом никогда не заставлял меня чувствовать себя обязанной быть такой. С ним я была идеально несовершенной. У меня была власть, но я не была неуязвимой для оружия. В его объятиях я могла сбросить королевскую кожу и показать женщину из плоти и крови.

Даже если бы я была одета в лохмотья и перепачкана в грязи, он бы находил меня ослепительной. Перед этим мужчиной я могла бы реветь до тех пор, пока мои глаза не покраснеют, и я все равно лишала бы его дара речи.

Это чувство было мне хорошо знакомо. Невозможно было ответить большей взаимностью.

Я вцепилась в его черты и схватилась за воротник его камзола. Мои пальцы стянули ткань с его плеч; одежда была порвана, испачкана в грязи и залита багрянцем. Осторожно, стараясь не задеть его раны, я избавила его от истерзанного материала.

Отблески пламени скользили по его торсу, очерчивая каждую впадинку и изгиб. Широкие грудные мышцы, возбужденные соски и рельефный живот. Это точеное тело, которое в одно мгновение могло извернуться, в следующее — перевернуться, а в конце — с убийственной точностью метнуть кинжал. Эти сильные предплечья и руки жонглера. Россыпь бледных шрамов — свидетельства травм, полученных за годы тренировок. Среди всех этих граней тонкая дорожка волос спускалась к поясу его штанов.

Дыхание Поэта участилось. Тень выпуклости начала расти между его узких бедер.

Тоска, утешение и желание закружились во мне. Эмоции сплелись воедино, пока мои пальцы расстегивали застежки его штанов. Оттягивая застежки, я поражалась тому, как такие противоречивые ощущения могут так легко переполнять меня.

Я скорбела, я жаждала, и я предвкушала.

Я тосковала, я нуждалась, и я наслаждалась.

Не отрывая от него взгляда, я стянула штаны с его тела. Его член высвободился из ткани, и его длина и ширина предстали во всей красе. Темный и налитой на головке, с тонкой линией, рассекающей венец. Твердый по всей длине и смотрящий высоко вверх. Это зрелище редко переставало меня будоражить — доказательство моего решающего влияния на него.

Складочки в моем центре сжались. Поток влаги скопился там.

Должно быть, я слишком долго любовалась его размерами, потому что с его губ сорвался хриплый звук. Это могло быть ругательство. Зная этого мужчину, это оно и было.

Наши повязки не требовали снятия. В отличие от обычных бинтов, эти были водонепроницаемыми. Поскольку Осень была консервативной нацией, нам удалось приберечь такие запасы для подобных случаев.

Поэт помог мне забраться в ванну, а затем опустился рядом. Вода плеснулась о края, и пелена влаги поднялась в воздух. Жар впитался в мою плоть, проникая до мозга костей.

Однако источник более высокой температуры проникал в меня глубже. Я могла бы скользнуть в кокон объятий Поэта, но вместо этого я повернулась к нему лицом. Наши движения притягивали друг друга, инстинктивные и первобытные.

Когда я повернулась, Поэт обвил свои сильные руки вокруг моей талии и усадил меня к себе на колени. Я оседлала его, закинув руки ему на плечи. Вода плескалась вокруг нас, влажное тепло ласкало мою кожу.

В полумраке струйки воды стекали по его твердой груди, словно капли пота. Капли скатывались по его мускулам и исчезали под поверхностью воды. Мои соски напряглись, влажные вершинки скользнули по его грудным мышцам.

Твердая длина его члена слегка потерлась о мой клитор. Едва заметный след трения рассыпал угли по моему тазу.

Поэт издал хриплый звук. Эти расплавленные глаза поглотили меня, и этот голос, похожий на черный атлас, произнес: — Помнишь, что ты сказала в Весне? Когда ты встала передо мной на колени?

Праздник Жнеца. Закатный карнавал.

После того как он лишил меня девственности, Поэт едва не положил этому конец. Он попытался разорвать связи ради моего блага, чтобы избавить меня от публичных насмешек, чтобы предотвратить мои страдания из-за выбора в его пользу. Но я отказалась отпустить его, отказалась остановить то, что уже невозможно было остановить.

Я открыла рот, но Поэт выбрал именно этот момент, чтобы опустить голову. Его губы скользнули по моим ключицам. На мгновение цитата умерла прекрасной смертью у меня на языке. Вместо нее дрожащий вздох вырвался из моих легких.

Мои глаза закрылись. Пальцы зарылись в его волосы. Голова откинулась назад, кончики волос плавали в воде.

Поэт прижал ладони к моей пояснице, подталкивая меня дальше. Пока я выгибалась от него, он наклонился ко мне. Его рот прильнул к ложбинке между ключицами, затем потянулся вверх, к изгибу шеи. — Скажи мне, что ты сказала.

Затем он втянул мою кожу в рот и засосал.

Еще один стон вырвался из меня. Невесомая вода в сочетании с влажностью придала моей плоти новую чувствительность. С каждой эротичной впадинкой, которой достигали его губы, эти ощущения усиливались.

Как в тумане, я обратилась к своей памяти. — Если я даю клятву, я ее не нарушаю. Моя воля так же сильна, как и мое обещание. — Пока я говорила, та былая клятва всплыла на поверхность. — Мне не стыдно любить тебя, и я буду бороться за это всем своим существом, и я не стану этого скрывать. Я притворялась достаточно долго. Я не боюсь осуждения или мести Осени.

Шут промычал мне в горло. Его рот потянул мою кожу, и его язык лениво и многократно скользнул по тому самому месту, что вырвало из меня стон.

— Когда-нибудь мы вместе изменим мир… — процитировала я, мой голос дрогнул, когда я выгнулась под более резким углом, — …сделаем нацию лучше благодаря этому, и покажем им, что для меня не могло быть лучшей пары, чем ты.

Он издал еще один хриплый звук одобрения и обхватил мои ягодицы, притягивая меня ближе. Этот собственнический жест заставил мои бедра раздвинуться вокруг него еще шире. Мягкий всплеск ударился о ванну, и окружающая вода превратила мои кости в желе. Это, а также его пылкий рот, который скользнул ниже и захватил один упругий сосок.

Я вскрикнула. — Мы будем править и любить как воины.

Поэт замурлыкал у вершины моей груди, его язык затрепетал по изящному бугорку. Буря удовольствия захлестнула мою кровь. Пуговка моего соска затвердела под его ласками, каждый мазок обдавал меня волной потребности.

Затем он перевел рот на другой сосок. Он выписывал узоры на вершине, пока она не сморщилась, затем присосался ко мне, целуя мою грудь так, словно это были мои губы.

Я потеряла дар речи. Мой рот приоткрылся в беззвучном стоне.

Моя киска сжалась. Влага закапала на прорезь моего отверстия. По собственной воле мои бедра прижались к его бедрам одним плавным движением.

Со стоном Поэт отпустил сосок и рывком усадил меня прямо. Его глаза с поволокой изучали мои черты, словно запечатлевая в памяти каждую веснушку. Мои губы закололо, когда эти зрачки остановились на них.

Секунду спустя шут схватил меня за лицо и зафиксировал его. Мое дыхание остановилось. Когда он поймал мой взгляд, меня окатило чувством предвкушения, знакомым и в то же время новым.

Как тот миг перед первым поцелуем. Как будто я переживала все это снова.

С лихорадочным взглядом, прикованным к моему, Поэт ринулся вниз. Его рот наклонился и впился в мой. При крутом наклоне наших губ его язык лизнул щель, и я приоткрыла рот для него. В этот момент я заново переживала ту сцену на лугу, когда впервые познала его вкус и прикосновение.

Вот только он совершил подвиг, который я не могла себе представить. На этот раз он проникал в меня глубже, дольше, слаще.

Голова шута подалась вперед. Его рот накрыл мой, сталкивая нас друг с другом. Жар его языка скользнул между моих губ и изогнулся во мне. Ловкими толчками он сплел свой язык с моим, погружая его плоскость внутрь и наружу.

Сила его челюсти возносила меня на новые высоты. Я содрогнулась, вибрация пронеслась по моему горлу, пока он целовал меня — всепоглощающе, тщательно, бесконечно. Жалобно застонав, я придвинулась к нему, вжимаясь своим промокшим телом в его.

Когда мой язык обвился вокруг языка Поэта, он зашипел и откинулся назад. С задыхающимся скулением я заставила себя открыть глаза. Эти зрачки расширились, поглотив зеленые радужки.

Поэт смотрел на меня, затем покачал головой. Он пробормотал нечто похожее на ругательство и снова впился ртом в мой. Я заскулила и отдалась поцелую, мои губы прильнули к губам шута, его язык проник в меня.

Схватив меня за ягодицы, Поэт прижал меня к себе. Я приподнялась на коленях и с силой опустилась на его губы. Это заставило его запрокинуть голову, мой рот накрыл его.

Моя талия закружилась. Моя киска скользила по набухшему венцу его члена, разряды стимуляции пронизывали щель между моих бедер.

Возбуждение разорвало нас. Тяжело дыша, мы отстранились, чтобы посмотреть на реакцию друг друга.

Поэт сжал мои ягодицы и прошептал мне на ухо: — Я буду жестоким, если ее боль будет глубокой.

Этот обсидиановый голос пролился в меня, словно грех и благословение. Обхватив руками мой зад, он использовал рычаг, чтобы притянуть меня к себе. Движение вперед раздвинуло меня еще шире. Моя челюсть отвисла, и я положила руки ему на плечи, пока он мягко раскачивал меня на своих коленях.

Он зашипел, насаживая меня на свою эрекцию. Густые порывы кислорода вырывались из моего горла. Я не могла сказать, что именно вызвало эту яркую реакцию — тембр его голоса, певучие слова или то, как он держал меня. Возможно, все сразу.

Весь он. Вся я.

— Я стану тьмой… — он расположил мою киску над своим членом, — …чтобы она могла спать.

А затем он потянул меня вниз. Мы застонали, когда головка его стоящего члена вонзилась между моих стенок, его ширина растянула меня. Сантиметр за сантиметром он опускал меня на свою эрекцию, моя промокшая щель расходилась и смыкалась вокруг его твердой длины.

С криком я опустилась на его талию. Рот Поэта приоткрылся в беззвучном «Ах».

Пока мое лоно обволакивало его, мы любовались друг другом. Я смаковала каждое подергивание его лица, а он наслаждался каждой моей морщинкой. Шут наполнил меня до краев, и я растеклась по нему, мои складочки дрожали и стекали по его твердой плоти.

В унисон мы покачнулись друг в друга. Поэт обхватил мои ягодицы и стал поднимать и опускать меня, в темпе терпеливом до роскоши. С каждым подъемом и падением моя щель расширялась для его члена, а мои крики становились все громче.

Поэт хрипло произнес в мой всхлипывающий рот: — Я буду проклят, лишь бы она не плакала.

Пока его голос вливал порочность в мою голову, он насаживал меня на свой член. Я рыдала от удовольствия, от слов, слетающих с его языка. Оба ощущения выжигали путь вверх по моим бедрам, которые цеплялись и дрожали на его бедрах.

Поэт положил большой палец на мою нижнюю губу, затем потянул его вниз. Жест потянул за собой мою плоть, обнажив зубы. Осмелев, я поймала его палец губами и стала сосать.

Лицо шута напряглось. Его эрекция расширилась внутри меня, а мышцы сжались, он был на грани того, чтобы потерять контроль.

Быть с ним вот так — присвоенной, разделенной — наполняло меня жизненной силой. Хотя он и направлял движения, шут балансировал на грани вместе со мной. Поэт не столько брал все в свои руки, сколько сражался за меня, словно ему нужно было утолить голод. В то же время он обслуживал меня, удерживая себя в равновесии, пока я скакала на нем.

Его объятия превратили меня в сирену, искусительницу, женщину, королеву. Его собственническое прикосновение превращало меня в редкую и желанную вещь, которой он не мог насытиться.

Близость с шутом всегда делала это со мной. Я чувствовала себя в равной степени подчиненной и доминирующей, единодушно безрассудной и стойкой. Но когда он сочетал этот хаос со своим бархатным голосом, я вспыхивала, сгорая, как в адском пламени.

Моя голова запрокинулась. Губы выпустили его палец, позволив ему сосредоточиться.

— Я буду бесстыдным ради удовольствия, которое она пожнет, — промурлыкал Поэт, касаясь губами моего вздернутого подбородка.

Мои суставы расплавились. Наши мокрые тела слились, потираясь и сжимаясь. После нескольких кругов мой лоб опустился, чтобы посмотреть, как наши бедра сталкиваются.

Под водой Поэт повернул меня к своей талии в летаргичном ритме. Я мельком увидела его член, налитой и багровый. Мои стенки вспыхивали на округлой головке каждый раз, когда я опускалась на него. О Сезоны, я растекалась по шуту, мое возбуждение покрывало его до самого основания.

Окутанная паром, я оттолкнула Поэта к бортику. Он откинулся назад, так что я нависла над его телом, получив возможность разглядывать промокшие просторы его фигуры. Мыльная пена стекала по его животу, а кончики волос стали темными, как вороново крыло.

Пока я парила сверху, он проникал в меня снизу. Новая поза изменила наклон его бедер и угол наклона его члена. Таким образом Поэт немного увеличил скорость, и я схватилась за край ванны для равновесия, моя киска расширилась для него.

— Я подчинюсь, если она ищет власти, — произнес он.

Когда его эрекция достигла узкого места, короткий крик вырвался из моего существа. Восприняв это как знак, головка члена Поэта начала ритмично постукивать по этому месту, так глубоко укрытому во мне. Постепенно я начала вращать нижней частью тела, нежно толкаясь навстречу.

Напевая, шут выгнул свое гибкое тело, направляя свой член выше и глубже. Несмотря на ракурс, он не сводил с меня глаз. Он облизал эти порочные губы, и следующая строфа прозвучала запинаясь: — И я был опустошен…

Шут ворвался в меня, и я опустилась на него. Его длинный член изгибался внутрь и наружу, каждый плавный удар проникал все дальше. В такт движениям я громко стонала, мои прерывистые стоны сплетались с его хриплым дыханием.

Мы растворились друг в друге. Наши бедра соединились и мягко бились друг о друга в ровном ритме, словно времени здесь не существовало. Снова и снова, и снова.

Ложбинка между моих бедер сжалась вокруг члена Поэта. Но мы продолжали, растягивая это на целую вечность. Мои мысли испарились, как окружавший нас конденсат, до такой степени, что наши раны исчезли.

Моя сердцевина изливалась на него. Мои мышцы шипели, как петарды — горячие и готовые взорваться.

Поэт задвигался быстрее. Плеск воды затопил мои уши, заглушая звуки наших занятий любовью. Он скользнул между моих бедер, раздвигая мои складочки, вколачиваясь в меня. В ответ я скакала на нем, беря и отдавая.

Его пальцы дрогнули на моей талии, и рваный звук сорвался с его губ. — И я был опустошен… — повторил он, но не смог закончить.

Я заскулила. Пряди рыжих волос упали мне на лицо и поплыли по воде. Вершины моих грудей затвердели, превратившись в камешки, и всплески эхом разнеслись по комнате.

Даже когда Поэт начал терять контроль, он ни на секунду не ослабил хватку. Шут не отпускал меня. И как же мне хотелось остаться такой, заморозить этот момент.

Все воспоминания столкнулись, видения слились в единый монтаж. Враги. Любовники. Соперничество. Дружба. Напряжение. Страсть. Юмор. Вожделение. Клянусь Сезонами, мы почувствовали и сделали все это.

Но будет еще больше. Пожалуйста, пусть будет еще больше.

Знакомое и неизвестное. Тьма и свет.

Я жаждала каждой крупицы этого, каждого кусочка, каждой секунды. Мое тело умоляло об этом, пока мои бедра скакали на его бедрах, теперь мы оба двигались быстрее. Но не грубее и не жестче. Сегодня ночью мы пережили достаточно агрессии, чтобы хватило на всю жизнь.

В этом месте, освещенном пламенем и звездным светом, у меня больше не было места для уродства. Только для привязанности. Только для стойкости. Я гналась за этим чувством, за стимуляцией, которую ему всегда удавалось выжать из меня.

Благодатное тепло наполнило пространство. Душная вода омывала мою плоть. Окутанная этими ощущениями, я распласталась перед Поэтом и безудержно извивалась.

Его налитая головка ворвалась в меня, этот лихорадочный член, словно поршень, пронзил мои раскрытые стенки. Он трахал меня извилисто, глубоко, жарко. Я отвечала ему взаимностью, вращая талией в такт его движениям, моя киска сжимала его длину и переливалась по нему.

Мы поддерживали это сладкое напряжение. Независимо от того, как бились мои складочки или каким твердым становился член Поэта, мы не сдавались и не позволяли нашему самообладанию дать трещину.

Только наши голоса сдались. Мои стоны сорвались. Его рычание надломилось. Оба звука рассеялись в воздухе, отдаваясь эхом, словно мы были в пещере.

Вода делала все эластичным и гладким. Жидкость перелилась через край и ударилась о мелкую плитку.

Мой клитор пульсировал, бугорок скользил по его паху. Бока моей сердцевины сжались, влага хлынула свободным потоком.

Пропасть приближалась, но казалось, что до нее еще целые мили. Подо мной зеленые глаза Поэта прищурились, сосредоточившись на мне. Его челюсть расслабилась на грани коллапса.

Я знала эти признаки и никогда не могла решить, что мне делать: мучить, восхищать или сломать этот контроль. Все варианты привлекали меня, каждый был по-своему глубок.

Пока мы бросались друг на друга, из моих легких вырывались тяжелые порции кислорода. Тем временем Поэт шумно вдыхал воздух, и это мужское рокотание вызывало во мне еще большее возбуждение.

На его следующий стон я ответила жалобным хныканьем.

Поэт рванул бедрами вверх, вколачиваясь в меня. — Сделай это, сладость, — прошипел он. — Выпусти это.

Хныканье переросло в крик.

— Вот так, — протянул он. — Именно так, Принцесса.

Вода плескалась о мою кожу. Бедра шута вбивались в мои, раздвигая меня, проникая в меня. Его член вонзался в мою щель быстрыми толчками, неглубокими ударами, от которых я задыхалась вместе с ним.

Не в силах этого вынести, Поэт рывком посадил нас прямо, а затем наклонился вперед. Он поменял нас местами, так что моя голова откинулась на край ванны. Мои колени задрались высоко, а конечности раздвинулись и повисли на бортике.

Поэт обвил одну руку вокруг моей талии, а другую подложил мне под затылок. Устроившись между моих ног, он стал вращать бедрами так ловко, что я начала петь. Безутешные звуки вырвались из какого-то дремлющего места внутри меня.

Акустика от кессонного потолка ванной комнаты отражала эти запретные звуки. Я кричала ради этого, ради большего, ради всего этого. Поэт отдал себя целиком, вкладывая в это усилие все свое тело.

Его член невероятно напрягся. Он погружался в мою киску, каждый длинный толчок вызывал новый приступ криков. Гребень его эрекции наткнулся на новую впадинку, тесное местечко, которое разорвало меня на части. Я подбросила бедра, чтобы поймать движения, что вызвало у Поэта пьянящий стон.

Мы превратили пол в реку. Мы прижимались друг к другу.

Крик нарастал в моих легких, корчась в попытках вырваться на свободу. — Блядь, — завопила я. — О, блядь.

— Скажи мне, каково это, — тяжело дыша, произнес Поэт. — Скажи мне, что ты чувствуешь, когда я трахаю тебя.

Я бессмысленно кивнула. — Это как все. Это все, чего я когда-либо хотела. — Обхватив его лицо руками, я смаковала зрелище его разрушения, эти зрачки, поглощающие его радужки. — Это ты, о тебе я думаю каждый миг. Это ты, кого я представляю, когда прикасаюсь к себе. Это ты, кому принадлежит мое сердце. Это ты, ради кого я живу. Это ты, за кого я бы умерла.

Наконец, Поэт взорвался вместе со мной. Он с любовью, со свирепостью вжал свою талию в мое тело и прорычал мне в губы: — Это за тебя я бы убил.

Кровь бросилась от пальцев ног к пупку. Моя киска сжала его член, а затем распахнулась. Я напряглась и разрядилась в едином вое, мои влажные стенки пульсировали вокруг него.

Каждая клеточка воспламенилась. Волны удовольствия сводили мое тело судоргами, горячая черная пелена застилала зрение.

Поэт зарычал. Он бросил свой член вперед, вколачиваясь в меня раз, другой, еще трижды. Затем его бедра замерли. В следующее мгновение мышцы шута содрогнулись, и его сдавленный рев поглотил комнату.

Это чудесное лицо исказилось от восторга. Его глаза потемнели. Его рот приоткрылся, издавая поток дикого шума. И к этому я никогда не смогу привыкнуть — к его виду, когда он кончает.

Я вскрикнула, моя киска снова и снова трепетала от его образа. В муках разрядки мое сознание сжалось до одной вещи. Одной мысли. Одной истины. Она разлилась по моей крови, глубоко прочувствованная и врожденная.

Я люблю это.

Я люблю тебя.

Я люблю нас.

Вместе мы без сил осели в ванне. Рот Поэта прижался к моему горлу, и он тяжело выдохнул: — И я был опустошен, ибо она вонзилась глубоко.

Стихи ласкали мои уши. Я крепче обхватила его мускулистую фигуру руками и ногами и зарылась пальцами в его влажные волосы. Мое тело не было истощенным, оно плыло, как плот. И со временем я знала, что это самое тело укрепится, как дерево после бури, стойкое и непоколебимое.

Возможно, именно это и делала любовь. Возможно, именно это происходило, когда два человека связывали себя узами.

А может, это было нечто другое. Как и в любой паре, возможно, это была исключительно наша собственная история. Мятежная, соблазнительная, страстная сказка для посиделок у костра.

— Твоя, — взмолилась я.

Поэт поднял голову и процедил: — Моя.

Теперь я понимала. Оба этих слова значили одно и то же, потому что каждое из них было переплетено с другим.

Словно ленты.

39

Поэт

То и дело я просыпался, чтобы понаблюдать за спящей принцессой, опасаясь, что кошмары могут просочиться в ее сны и я ей понадоблюсь. А может, это мне нужно было, чтобы она отгоняла моих демонов. Мои способы справляться с трудностями часто включали дорого сшитую одежду, кубок качественного вина, блестящее выступление, увенчанное овациями, каждую секунду, проведенную в компании моего сына, пьянящую смесь смеха Бриар и ее оргазмов, и…

Что ж, мой список был длинным.

Сегодня ночью источник моего здравомыслия сузился до одной детали. Вид Бриар, уютно устроившейся в пуху — с расслабленным лицом, грудью, обнаженной поверх одеяла, и веснушками, рассыпанными по всему телу, — временно убил мрачные мысли, терзавшие мой разум.

Тонкие струйки воздуха вырывались изо рта принцессы и шевелили пряди ее волос. Иногда эти локоны темнели, как ржавчина на волосах ее матери. В другое время они сияли градиентами: от алого до червонного золотисто-красного. Отдыхая обнаженным рядом с ней, я накручивал несколько прядей на палец.

Будь это обычное утро, я бы подумывал о том, чтобы разбудить Бриар, уткнувшись лицом между ее бедер. Вместо этого я проваливался в сон и выныривал из него, следя за тем, чтобы женщина проспала всю ночь.

Миссия выполнена. Мы проспали весь следующий день вплоть до сумерек. Вид с ее балкона уступил место густым облакам, плывущим по серому небу, словно клочья хлопка. Позже мог заморосить дождь, который помог бы смыть кровь со двора.

Эта мысль подняла на поверхность другие паршивые воспоминания. От тел, разбросанных по всему двору, до вида того клинка, вонзившегося в живот Бриар; от первобытной жестокости, которую я испытал, видя, как ей больно, до этой чертовой жалкой ухмылки Риза; от обессиливающего крика ярости Бриар до того, как все пялились на нее.

К каким выводам они пришли. Что они предположили.

Двор оказал моему сыну такой же прием, когда они впервые увидели его. И поэтому я знал, о чем думают эти фанатики, наблюдая за срывом принцессы. Я знал, что это значит, потому что жил в этом ужасе с того дня, как родился Нику.

Ядовитые выводы, которые они сделали о Бриар, отпечатались на их лицах. Но хотя шут часто был на дюжину шагов впереди всех, мой одурманенный мозг спасовал. Я не мог предсказать, к чему приведет этот хаос.

Как бы то ни было, я не позволю этому случиться. Скорее я снесу этот дворец до основания.

Прошлой ночью моим приоритетом было успокоить Бриар. Я заставил ее кончить дважды в ванной, затем мы смыли друг с друга грязь, прежде чем лечь в ее постель. Но этим утром мои планы изменились.

Они думали, что знают предел ярости шута? Границы его силы и хитрости? О, они даже не начали осознавать, как больно я могу ужалить. Да, если они придут за ней, это королевство узнает.

Тихий вздох сорвался с губ Бриар, когда ее ресницы дрогнули и открылись. — Мммф.

Мои губы дернулись в полуулыбке, тысячи эмоций заиграли в моей груди. — Добрый день, сладость. Или, скорее, добрый вечер.

Сплетясь конечностями, она перевела взгляд с моего обнаженного тела на мое весьма выдающееся лицо. На секунду блаженный розовый оттенок разлился по ее щекам. Но затем реальность прокралась на ее черты, печаль пролегла между ее бровей.

Несмотря на это, ее подбородок не сморщился. Напротив, она приподняла его.

Ах. Полюбуйтесь на мою стойкую колючку.

Она уткнулась в меня и прошептала: — Я хочу куда-нибудь пойти.

— Куда угодно, — ответил я.

Но по этому мягкому тону я понял ее пункт назначения. Это было то же место, куда стремился и я, — единственный человек, который имел значение за пределами этой комнаты.

Мы оделись и бесшумно прошли по коридору в покои Нику. Эйр ждал у входа и выпрямился, когда мы появились. Утрата тяготила его черты, словно мокрый цемент, а радужки потускнели, напоминая синий металл. И все же скорбь исчезла, как только он заметил нас.

Игнорируя всякое подобие протокола, Бриар опустилась на колено перед солдатом. Она склонила голову и сделала реверанс, словно приветствуя равного по крови. — Сэр Эйр.

Этот человек охранял Нику. Он защищал мою принцессу и наши секреты. Он встал на нашу сторону прошлой ночью, невзирая на то, что случилось с его товарищами.

Я последовал ее примеру и поклонился ему. И как бы мне ни нравилось слушать собственный голос, мне не нужно было ничего говорить. Тон Бриар выражал все: сочувствие, раскаяние, благодарность.

Поднявшись, мы встретились взглядами с потрясенным рыцарем. Легкий румянец вернулся на его бледные черты, и наконец он склонил голову. Больше нечего было сказать, ибо мир наделал достаточно шума с прошлой ночи. Мы оставили рыцаря в покое, дав ему пространство, которого он заслуживал.

Неудивительно, что мой сын не спал. То, что он не притащил Эйра к моей постели или в покои Бриар до рассвета, было редким случаем.

Когда мы шагнули в это святилище, Нику поднял глаза от места, где сидел, скрестив ноги на полу. На нем был халат каштанового цвета, алая лента выглядывала из-под засученного рукава, а пальцы ног были босыми.

Когда он увидел нас, его широко расставленные глаза засияли, как клевер. Он закричал: — Папа! Бриар Патч! — Затем он указал на нас, а не на окно. — Небо устало, так что нам нужно его разбудить.

Это означало, что он хочет, чтобы мы поиграли с ним, чтобы вечер мог официально начаться.

Безусловная нежность кольнула меня в грудь и отразилась в профиле Бриар. Но из нас двоих она лучше справлялась с тем, чтобы скрывать эти эмоции. — Я доверяю твоему суждению в этих делах, — заговорщически произнесла она с лучезарной улыбкой. — Раз ты так говоришь, мы должны сделать все возможное, чтобы разбудить небо.

Прошло всего шестнадцать часов, но зимнее лекарство начало творить свое волшебство. Мази, швы и повязки залечили наши раны до такой степени, что боль перестала быть серьезной проблемой. Живот Бриар выглядел намного лучше, порез на моей щеке не оставит шрама — к счастью, блядь, — а белок моего левого глаза терял красную пелену. Что касается рубцов на моем торсе, они еще не начали бледнеть, но большая часть скованности в суставах прошла.

Бриар подошла ближе, опустилась на пол рядом с Нику и расправила юбку, даже не поморщившись. Закинув ноги в сторону под тканью, она спросила: — Во что будем играть?

— Тамбл решает, — проинструктировал Нику, а затем свистнул.

Этот серебристый голос прозвенел в покоях, демонстрируя намек на его певческий талант. На этот звук Тамбл высунул свои глазки-бусинки из-под кровати. Зверек пискнул и поскакал, переваливаясь словно поленце, через ковер, дважды обежав вокруг Бриар и моего сына.

Нику выложил на пол три варианта. Среди них был набор зелий, карточная игра с фишками в форме звезд и стеклянные шарики, вырезанные в виде желудей.

— Смотри, — приказал он принцессе, затем щелкнул пальцами. — Выбирай, пожалуйста.

Хорек подтрусил к каждому предмету и понюхал, затем ткнулся носом в звезды. Нику радостно завизжал и схватил карточную игру. — Я буду первым, — прощебетал он. — Потом ты. Потом Папа.

Я не двигался. Опершись плечом о дверной косяк, я наблюдал, как Бриар и Нику раскладывают фишки, бормоча друг другу что-то, словно сообщники. Тамбл потрогал лапой несколько звезд, а затем удовольствовался шариками, которые стал гонять по полу.

— Папа. — Нику похлопал по ковру. — Мы начинаем играть. Ты должен пожонглировать картами.

— Маленький фейри-командир, — поддразнил я и неспешно подошел к ним.

Опустившись напротив этой парочки, я получил отличную возможность тасовать карты и наблюдать за тем, как Нику объясняет Бриар правила. Любые игры, связанные с расстояниями и местоположением, сбивали его с толку. Но эта игра была на запоминание и разгадывание легенды о небесных светилах, что требовало от игрока острого чувства загадок и игры слов. Я подозревал, что игра была вдохновлена Зимой, поскольку там существовали предания о неких неизведанных звездах.

Карты порхали между моими пальцами со свистом и щелчками. Ради сына я пожонглировал ими, как он любил это называть. Затем я положил колоду между нами.

— Тот, кто выиграет, становится героем, — закончил Нику, обращаясь к Бриар, а затем похлопал ее по руке. — Но не волнуйся. У тебя есть корона.

Иными словами, у Бриар было преимущество. Как правительница, в глазах Нику она уже была признанным героем.

Долгое мгновение Бриар смотрела на него. Ее глаза наполнились влагой, сияя, как серебряные монеты.

Перевернув руку ладонью вверх, она сжала маленькие пальчики Нику. — Для этого нужно нечто большее, чем корона. Нужно нечто куда более особенное. — Ее дрожащая улыбка отражала гордость и тысячу других чувств. — Это значит, что однажды ты сам можешь стать героем, — настояла она. — Ты можешь вырасти и стать тем, кто спасет нас всех.

Мой сын изучал ее этими большими, пытливыми глазами. Я видел, как он впечатывает ее слова в память. Наконец его обаятельное, похожее на фейри лицо просияло. — Хорошо, — прочирикал он. — Ради тебя я постараюсь.

Я проглотил комок, застрявший в горле. Глаза Бриар метнулись ко мне. Мы обменялись сдержанными улыбками, а затем склонились над игрой.

Пока Бриар помогала Нику сдавать карты, яростная нежность заколола костяшки моих пальцев.

Два часа спустя я оставил Бриар с Нику и Тамблом; они втроем свернулись калачиком в кресле и читали вслух первую книгу из той серии, которую так любила Бриар. Со всем тем, что произошло с тех пор, как я подарил ей последнюю часть, у нас не было времени забрать ее из «Королевского Уединения». В какой-нибудь момент я съезжу туда и прихвачу для нее эту книгу.

Пока же я сослался на то, что мне нужно кое-что из моих покоев. Нику заставил меня пообещать, что я вернусь. И я обязательно вернусь.

Но сначала мне нужно было выплеснуть остатки энергии.

Мои сапоги выжгли путь от покоев Нику к моим собственным, где я прихватил знак своей привязанности для кое-каких недавних гостей. После этого я зашагал к засекреченному проходу, ведущему в другую часть Королевского крыла. В этот час наши уважаемые гости должны были вкушать перепелиные яйца в большом зале, если еще не подавились отсутствием собственной человечности.

Я вышел из потайного входа и проскользнул на антресоль. Было нетрудно угадать, в каком помещении гниет Риз. Мне нужно было лишь следовать за зловонием фанатизма и дерьма.

Передвигаться незамеченным стало для меня детской забавой. Огибание часовых, подбрасывание предметов для их отвлечения и скольжение у них за спиной будоражили мою кровь. Подпитываемый ностальгией, я прокрался в апартаменты, украшенные в металлических тонах. В основном золотых.

Здесь всё было так же, как и во дворце Весны. У каждого монарха из каждого Сезона были отведенные ему покои.

Логово Лета включало смежные спальни. По слухам, королева Жизель попросила об этом, потому что не выносила мысли о том, чтобы на регулярной основе трахаться со своим омерзительным мужем. Если это было правдой, я аплодировал вкусу этой женщины.

Я превратился в тень, мои сапоги призрачно проскользили через приемную и приблизились к письменному столу хозяина. Поверхность была усыпана бумагами, многие листы были скомканы или порваны. Неужели этот человек действительно что-то записывал, или просто разбрасывал пергаменты во время одной из своих многочисленных истерик?

Я выполнил свою шпионскую миссию, пролистав переписку и гроссбухи. Мои глаза сканировали содержимое в поисках чего-нибудь, что я мог бы использовать, чтобы уличить короля, или хотя бы засунуть ему в рот и задушить. К сожалению, Риз был не настолько глуп.

Скрипнув зубами, я сдвинул каждый лист пергамента на прежнее место. Что ж, ладно. Раз уж я не могу поиграть с какими-нибудь разоблачающими уликами, мы сыграем по-другому.

Кто знает, когда и как, но он познает мое возмездие. Уж поверьте, я не пожалею времени на планирование каждой тщательной детали страданий этого монарха.

Такие мишени стоили терпения.

С этой мыслью я пошарил в кармане камзола и достал алую ленту. Она повисла на моем указательном пальце, как мертвый червяк. Перевернув палец, я позволил лоскутку ткани упасть на стол этого ублюдка.

Если он обращал хоть какое-то внимание на сплетни, он поймет, что это значит. Но на случай, если нет, я позволил своим словам разнестись эхом и впитаться в стены.

— Ты мой, сука, — прошипел я.

Это было нечто большее, чем ловушка. Это была хитрость.

Суть стала ясна, пока я возвращался к покоям Нику. Риз не мог спланировать ту пресловутую погоню от «Запретной Норы» до замка, потому что не мог предвидеть, что там произойдет. Этот человек не мог знать, что Бриар перехитрит ремесленников и вызовет их гнев. Но, проявив некоторую дальновидность, Лето, тем не менее, срежиссировал исход.

Мой разум прокручивал нашу встречу с Ризом в библиотеке, те крошки, которые он бросил, сам того не осознавая. А именно, этот блестящий кусочек головоломки.

Всегда лучше иметь под рукой запасные варианты и альтернативные стратегии наготове.

В качестве меры предосторожности Риз подговорил Мастеров на случай, если Бриар и я начнем создавать проблемы — станем сопротивляться его шантажу. Он знал, что мы можем раскрыть личности его шпионов. Если бы это произошло, он понимал, что мы начнем действовать.

Во время погони мы с Бриар не могли понять, почему гильдия продолжает гнаться за нами, когда мы уже достигли границ замка. Однако довольно скоро это обрело смысл.

Король манипулировал этими мужчинами и женщинами, заставив их пожертвовать собой. В качестве запасного плана Риз, должно быть, поручил Мастерам устроить погоню до самого замка, если начнется сущий ад. План требовал хотя бы одного из двух исходов. Покладистости Бриар — отсюда и взятие Вексом в заложники той малявки в капюшоне — или кровопролития.

Последнее сделало бы Бриар козлом отпущения. Преследование нас до самой крепости гарантировало вмешательство рыцарей, а также наличие зрителей, которые стали бы свидетелями того, как Мастеров калечат.

И ремесленники, и Риз знали, что королевство воспримет эту бойню как предательство. Будучи в курсе определенных деталей — несомненно, распространенных Ризом, — горожане сочтут Мастеров невиновными в каких-либо правонарушениях. С точки зрения общественности, гильдия раскрыла намерения Бриар об эмансипации и пыталась их предотвратить.

Конечно, горожане не узнают подробностей, таких как то, что за мной и Бриар шпионили во время весеннего карнавала, потому что этот лакомый кусочек обнажит двуличность самого Риза. Сезоны узнали бы, что у него расставлены кроты при каждом дворе — факт, который он бы не горел желанием афишировать.

К сожалению, у нас с Бриар не было тому доказательств. И на данном этапе никто бы не поверил таким обвинениям.

Таким образом, эти детали будут скрыты. Не то чтобы полностью сформированные факты имели значение, когда пропаганда полыхает по всей нации.

Все, что узнает общественность — это то, что Мастера возражали против кампании Бриар и ее шута за равенство. И поскольку самые элитные ремесленники нации выразили свой протест, эти мужчины и женщины в конечном итоге погибли. Таким образом, принцессу осудят за то, что она поддержала прирожденных душ в ущерб верным подданным.

Поэтому Риз убедил свой культ в том, что это их долг — пожертвовать своими жизнями ради сохранения будущего этого Сезона. Их смерти также гарантировали, что у Бриар не будет влияния, чтобы лишить их статуса Мастеров — ни до, ни после того, как они испустили свой последний вздох. Гильдия, должно быть, додумалась до этой последней части после того, как Бриар одурачила их с помощью яблока.

Я вихрем пронесся по коридорам. За это я сделаю Риза своей мишенью. Я сделаю это осторожно, медленно, эффективно. Я…

Гулкий звук разнесся по залам. Мои сапоги замерли в нескольких метрах от того места, где Эйр охранял дверь Нику. Гигантский, баритональный зов рога пронесся по всему комплексу; объемное эхо слетело со своего насеста и прокатилось по территории. Шум распространился на нижний город и, возможно, еще дальше, так что я догадался о его предназначении.

В Весне объявления и сигналы тревоги отдавались звоном колокола. В Осени этот звук исходил от того массивного рога, подвешенного на самой высокой башне замка.

Дурное предчувствие поползло по моему позвоночнику. Я резко обернулся к Эйру, который хмурился из-за переполоха; его глаза метнулись к ближайшему окну, словно расшифровывая послание в облаках. — Что-то не так, — сказал он. — В воздухе висит карательный заряд, словно грядёт расплата. — Складки пролегли по его чертам. — Ее Величество созывает собрание.

Какого хуя? Мы с Бриар планировали встретиться с Авалеей через час. С чего бы ей требовать присутствия двора, прежде чем поговорить сначала с нами?

Я развернулся к двери сына, готовый ворваться внутрь. Но перегородка распахнулась слишком рано, и Бриар вывалилась в коридор, выглядя ошеломленной.

Мы уставились друг на друга. Поверх юбки и лифа цвета ржавчины на ней был приталенный черный корсет, который обхватывал ее ребра и прикрывал плечи. Оттуда надувались пышные рукава цвета ржавчины, которые затем стягивались в тугие, стеганые рукава вдоль рук. Замшевые перчатки того же оттенка облегали ее пальцы, а волосы она уложила в небрежную косу.

Бриар никогда не принимала ни единого бездумного решения. Все было просчитано, поэтому такой стиль казался намеренным. Каждая деталь стягивала ее, словно бандаж, как будто она нуждалась в дополнительной поддержке, чтобы просто стоять на ногах.

Я растянул слова. — С каких это пор твоя Мать созывает совещание, не поговорив с тобой заранее?

Горло принцессы сглотнуло. — Она этого не делает.

— Папа? — В поле зрения показалась голова Нику, его маленькое личико сморщилось от замешательства. Держа Тамбла на руках, мой сын переводил взгляд с меня на принцессу и рыцаря. Пока этот чертов рог сотрясал воздух, Нику искал подсказки, как ему реагировать. Если бы кто-то из нас выглядел испуганным, он бы это почувствовал.

Я опустился на колени и взъерошил его волосы. — Ничего страшного. Просто жуткий инструмент, который и в подметки не годится твоему голосу.

Бриар опустилась рядом со мной. — Возвращайся к чтению истории, — подбодрила она. — Узнай, чем всё закончится.

Поскольку мой сын не был дураком, он заколебался. И все же что-то в чертах Бриар заставило его выпрямиться. — Я пойду учиться быть героем, Бриар Патч. А ты иди и будь правительницей.

Она одарила его застывшей улыбкой, затем обхватила его личико и поцеловала в лоб. Я игриво пощекотал его за бок, что заставило его хихикнуть, пока он вприпрыжку бежал в комнату с Тамблом, свисающим с его плеч.

Как только дверь закрылась, мы сорвались с места. Мы с Бриар зашагали по коридорам, в то время как Эйр пробормотал другому солдату: — Охраняй Королевского Сына.

Королевский Сын. Признаюсь, мне понравилось, как это звучит.

Обхватив пальцами эфес одного из своих мечей, Первый Рыцарь патрулировал позади нас. Что бы он ни чувствовал, та же тревога покалывала и мою кожу. Я схватил Бриар за руку и зашагал впереди нее, заслоняя от всего, чего мы не могли предвидеть.

— Они принесли себя в жертву, — пробормотал я Бриар, крадучись впереди.

Дыхание принцессы пресеклось. — Гильдия?

Я кивнул и шепотом изложил свои теории, пока мы шли по коридору. Бриар слушала, но не отвечала, давая понять, что согласна со мной. Половина этого была спланирована, другая половина оказалась для Риза счастливой случайностью.

Оставался один вопрос. Что нам с этим делать?

Смертоносный выброс адреналина пронзил меня, когда я подумал об алой ленте, ожидающей на столе короля. Я расскажу Бриар об этом позже.

Спустя целую вечность, проведенную в коридорах и на лестницах, мы вышли на площадку главного входа в замок. На вершине ступеней, возвышающихся над местом недавней битвы, мы замерли.

Перед нами материализовалось море голов. Под кленом придворные заполнили огромный двор до отказа. Королевский Совет выстроился полумесяцем по одну сторону от площадки. Каденс, Пози и Вейл топтались неподалеку, на их лицах читалась тревога. Они знали не больше нашего.

Эйр обогнул нас и спустился на несколько ступеней ниже, где занял позицию, словно телохранитель. Вот только никто из остальных членов отряда к нему не присоединился.

Риз и его жена витали, словно смог — ядовитый, отравляющий — за спиной Авалеи, которая стояла с безупречно прямой спиной. Но в тот момент, когда ее взгляд упал на Бриар, маска дрогнула. Она смотрела на свою дочь с той мучительной агонией, которая предназначена для родителей, у которых не осталось выхода.

Шипение поднялось к моему горлу. Я заслонил собой принцессу.

Взгляд Бриар скользнул по толпе, затем метнулся к королеве. — Мама?

Губы Авалеи дрогнули. Она открыла рот, но сквозь тишину прорвался новый шум.

Один из дозорных прокричал что-то с парапетов. В воздухе раздался звон, яркий и резкий, похожий на музыку ветра. Осознание пронзило меня, словно удар тока по нервной системе.

Колокольчики. Из-за всей этой суматохи мы с Бриар совсем забыли о прибытии Весны на «Праздник Жнеца». Отправленное нами приглашение, очевидно, было принято, однако Осени сообщить об этом решении как-то позабыли. Типично для моей родины.

Все обернулись, по двору пробежал шепот. Караван из лошадей и карет катился по дороге, проезжая мимо Блуждающих Полей, нижнего города и, наконец, пастбища с кленовыми деревьями. Решетка поднялась, впуская вереницу экипажей, копыта их лошадей застучали по кирпичам.

Рыцари закричали: — Дорогу!

Словно муравьи, толпа расступилась перед вереницей карет, въехавших во двор. Появились всадники в темно-зеленых военных плащах, один из них спрыгнул со своего скакуна и распахнул дверцу. Базил и Фатима выпорхнули из экипажа, являя собой зрелище из шелка и драгоценных камней.

Двор ахнул и склонился в волне поклонов и реверансов.

— Какой прием, — радостно воскликнул Базил, с восторгом хлопнув в ладоши.

— Ваши Величества, — горделиво произнесла Фатима, удивленная присутствием Лета. — Надеюсь, мы не опоздали.

Нет, они, блядь, не опоздали. Наоборот, они приехали дохуя рано.

Судя по всему, король и королева прибыли по секретной реке, предназначенной для их личного пользования. Именно так дамы Бриар добрались сюда так быстро.

Однако изумление Авалеи говорило само за себя. Ради чего бы ни собралась эта процессия, очевидно, это не имело никакого отношения к приветствию Весны.

Риз, которому явно не терпелось, чтобы разбирательство не прерывали, протолкнулся вперед. — Весьма театральный расчет времени, Весна, — проворчал он. — Однако и весьма трагичный. Крайне прискорбно, что вам приходится быть свидетелями этой передачи власти.

Монархи Весны моргнули в недоумении.

Действительно. — Какой еще, блядь, передачи? — прорычал я.

В хвосте процессии со скрипом распахнулась дверь еще одной кареты, хотя это заметили лишь несколько человек. Из экипажа показалась голова со светлыми волнистыми волосами, за которой последовала пара выжидающих голубых глаз. Шею путешественника украшала татуировка в виде лютни; его взгляд скользнул по толпе, ища и, наконец, находя Бриар.

Клянусь Сезонами. Увидев его, принцесса шумно выдохнула.

— Элиот, — выдохнула она.

Мне хотелось разделить ее счастье, но эта радость была мимолетной. Точно так же восторженная ухмылка менестреля сменилась недоумением. Ошеломленный, Элиот нахмурился от беспокойства, уловив выражения наших лиц.

«Что случилось?» — одними губами спросил он нас.

Все остальные взгляды переместились с меня на Бриар, а затем на Авалею.

Королева сглотнула, настолько подавленная, что забыла поприветствовать Весну. Ее взгляд приковался к глазам Бриар. — Выйди вперед, дочь.

Формальность. Дерьмо, дело принимало уже не просто скверный, а пиздецовый оборот. В тот миг я вспомнил кое-что важное. Принцессы и шуты были не единственными фигурами, которым приходилось играть роли. Больше, чем кому-либо, это приходилось делать королевам.

Бриар потребовалась целая вечность, чтобы оторвать взгляд от встревоженного лица Элиота. В оцепенении она встретилась взглядом с матерью, но не сдвинулась с места. Вместо этого она потянулась ко мне.

Издав хищный звук, я схватил пальцы Бриар и шагнул еще ближе, закрывая ее собой. Наши руки сплелись, крепко и неразрывно.

Авалея понимающе кивнула. Слова прозвучали так, словно их пришлось выдавливать силой. — Дочь Осени, — объявила она. — На нашем пороге пролилась кровь. Как к своему монарху, люди обращаются ко мне в поисках возмездия. Поэтому выслушай свое наказание сейчас.

Рычание вырвалось из моего горла. Никакой закрытой аудиенции? Никакого законного суда? Этот двор, должно быть, блядь, шутит.

Черты Бриар исказились. Пот скопился на ее ладонях и просочился в мою кожу.

Пальцы моей колючки дрожали. Более того, ее подбородок сморщился. В тот миг она, казалось, поняла нечто такое, на осознание чего у меня ушла лишняя секунда.

И тогда я понял.

Мы догадались об этом еще до того, как Риз решил использовать свою жалкую глотку. — Тебя изгнали из Весны, — провозгласил он, чтобы все услышали, а затем с торжеством уставился на принцессу. — Но зачем останавливаться на достигнутом?

Моя грудь провалилась. Невидимая маска соскользнула с моего лица, потому что я не мог этого скрыть. Я никак не мог скрыть, что это со мной сделало.

Осень требовала наказания для Бриар. Они сочли ее неверной наследницей на грани безумия.

Но они не были заинтересованы в том, чтобы бросить ее в темницу. Нет, на глазах у ее подданных, друзей и свидетелей — Королевского Совета, Короны Весны, Эйра, Каденс, Пози, Вейл и Элиота — они намеревались сделать кое-что похуже.

Они заберут все, чему она поклонялась. Они лишат ее того, что она ценила больше всего. Они разлучат ее со всеми.

С ее родиной.

С ее короной.

Со мной.

40

Бриар

Земля накренилась. Кровь отхлынула от моего тела, жизненные силы покидали меня. На мгновение каждый обрывок звука и каждый силуэт расплылись, словно кто-то окунул меня под воду.

Тебя изгнали из Весны. Но зачем останавливаться на достигнутом?

Казалось, по двору разносятся выкрики и требования. Но я не могла разобрать, кто именно говорит и сколько их.

К счастью, сильная рука сжала мои пальцы. Поскольку мои собственные оледенели, человек, державший меня, пытался вдохнуть в меня тепло.

Поэт. Его рука обхватила мою, словно защитные ножны.

Наконец мое зрение прояснилось. Звуки ворвались в уши, острые как нож.

Мама обрела четкость, ее обезумевшие черты были на грани того, чтобы сломаться. Поэт возвышался передо мной. Его пальцы крепче сжали мои, чтобы я не упала.

Выражение лица матери и близость тела Поэта вытеснили из меня шок. Я, должно быть, ослышалась. Это какая-то ошибка.

Но по мере того как оцепенение спадало, ко мне возвращалось благословенное тепло. Оно побежало по венам, позволив мыслить ясно. Рассудок расколол мой разум, словно яичную скорлупу. И из-за этого на меня обрушились куда худшие чувства.

Боль. Утрата. Скорбь.

Я знала, чего ожидать. Я поняла это по лицу матери, по непреклонной хватке Поэта и благодаря годам воспитания. Я всё поняла, и мне не нужно было, чтобы кто-то произнес еще хоть слово.

Жизнь наставляла меня. Мое воспитание научило меня. Традиции, история и опыт снабдили меня достаточными знаниями.

Как и Поэт, я осознавала, что Мать никогда не санкционирует мою казнь и не потерпит, чтобы меня бросили в тюремную камеру. И все же я не могла предвидеть альтернативы — до этого момента.

Вчера Мать покинула лазарет, чтобы проверить Нику и войска, а затем поговорить с Ризом. Она сделала это по его просьбе. Этот самый момент — вот о чем они говорили.

Фиолетовые полумесяцы под глазами матери свидетельствовали о том, что она не спала, что это решение душило ее всю ночь. Более того, усталые лица советников говорили о том, что они согласились с моей судьбой. Наверняка они сами посоветовали это, не видя иного выхода.

Поэтому выслушай свое наказание сейчас.

Я заставила себя обойти Поэта, игнорируя поток его ругательств. На негнущихся ногах я приблизилась к Матери, цепляясь за ее взгляд.

— Мама, — взмолилась я тихим голосом. — Мама, пожалуйста.

Она отвернулась, чтобы толпа не увидела. Пока наши тела заслоняли им обзор, она схватила мои руки и сплела наши пальцы. Ее глаза блестели от слез, но говорила она яростно. — Они причинят тебе боль, — пронзительно прошептала она. — Если ты останешься, они причинят тебе боль.

Да, именно это я и предвидела. Ее мольба въедалась мне в плоть. Если я буду отбывать свое наказание здесь, в любом качестве рядом с этим оскорбленным двором, кто-нибудь обязательно отомстит. И как бы сильно Мать и Поэт ни клялись защищать меня, они не смогли бы сдержать это обещание.

Они бы умерли за меня, как и я за них. Но гарантий не было. Один взгляд не в ту сторону, одно мгновение, когда я окажусь вне их поля зрения, и это могло случиться.

Клинок у горла. Подушка, прижатая к лицу и лишающая воздуха.

А если не физическое нападение, то убийца мог бы прибегнуть к неожиданному. К яду, например.

В любое время. В любом месте.

Как и Мастера, нападавший счел бы это своим долгом. Он бы посчитал себя милосердным спасителем Осени. Учитывая это, я подверглась бы гораздо большей опасности, если бы осталась.

В свою очередь, я бы подвергла опасности тех, кто мне дорог. А этого я никогда не допущу.

— Ты знаешь, что я должна сделать, — взмолилась Мать, мука исказила ее лицо. — Но я не могу.

В этот момент она выглядела так, как бывало выглядел Отец, столкнувшись с невысказанным выбором, когда оказывался в ловушке между долгом правителя и человечностью — друга, родственника, родителя. Или, возможно, для моей матери это вообще не было выбором.

Поэтому я сделала выбор за нее.

Я бросила на нее еще один долгий взгляд, запечатлевая ее черты в памяти. Волосы цвета ржавчины, уложенные на макушке в корону из кос. Родинка на мочке уха. Пышная фигура, которой я всегда завидовала. Храбрость, к которой я стремилась. Моя невоспетая героиня.

Принцесса делает то, что должна, чтобы обезопасить себя.

Принцесса делает все, чтобы обезопасить свою семью.

Отпустив ее, я попятилась назад, пока моя спина не ударилась о твердую грудь Поэта. От его одежды исходил жар, а мышцы излучали тепло, словно что-то вулканическое. Я закрыла глаза, впитывая ощущения от него, пока еще могла.

Мое внимание переключилось на Каденс, Пози и Вейл. Мои подруги смотрели в ответ с отчаянием, их лица сминались, как бумага.

Неподалеку хмурился Эйр, словно предвидя мою судьбу. Его руки сжали рукояти мечей на бедрах, широкая фигура рыцаря создавала барьер между толпой и мной.

А затем мои глаза нашли его. Эти измученные голубые радужки. Лицо, с которым я выросла, отражающее неверие и ярость. Беспомощный взгляд Элиота вцепился в мой.

Я сморгнула слезы и подняла голову. Затем сделала реверанс, сложила руки перед собой и стала ждать.

Мама усилием воли вернула лицу бесстрастное выражение. — Разжигание битвы между простолюдинами и рыцарями является основанием для обвинения в государственной измене — преступлении, не зависящем от титула и ранга. За эти проступки, — ее голос дрогнул, как шаткий мост, — за эти проступки я настоящим лишаю Бриар из Осени…

— Нет! — процедил Поэт.

— …ее титула наследницы престола.

Мир перевернулся. На мгновение я привалилась к Поэту.

Остаток моего приговора просочился в воздух, словно ядовитые пары, удушая меня. Я потеряла право на корону. Я была изгнана из Осени, и мне было запрещено возвращаться.

— Под страхом смерти, — закончил Риз, когда Мать не смогла.

Крики разорвали двор, многие — в поддержку слов, эхом разнесшихся по замку.

Базил и Фатима уставились в изумлении. Жизель из Лета метнула пораженный — и осуждающий — взгляд на своего бесчестного мужа.

Каденс, Пози и Вейл вскрикнули в знак протеста. — Вы не можете этого сделать! — крикнула одна из них.

Эйр рявкнул: — Это несправедливо!

Элиот взревел и рванулся вперед, проталкиваясь сквозь толпу.

Но никто не наделал столько шума, сколько мой шут. Поэт рывком спрятал меня за спину и взревел.

Никакого суда. Никакой защиты.

Я еще раз покачнулась, прежде чем выпрямиться. Если кто-то и обладал большей властью, чем королева, так это народ. Двор был заполнен придворными, которые смотрели с разочарованным негодованием. В их глазах я была виновна. Предательство со стороны своего правителя сильно разжигает гнев, даже если это жители Осени.

Мой народ относился к неверности, нечестности и неповиновению куда серьезнее, чем любая другая нация. Они хотели, чтобы я поплатилась без промедления и без права на слушание. Случись иначе, и толпа пришла бы в ярость еще до захода солнца. А если бы это произошло, кто знает, сколько еще невинных людей пострадало бы.

В конечном счете, это дало бы каждому еще один повод обвинить свою принцессу. Давление общественности загнало Мать в угол.

Король Лета надел маску. Он наблюдал за мной, прикрываясь разочарованной жалостью. Но несмотря на притворство, победа расширяла его зрачки.

По тому, как Поэт кипел от ярости, глядя на зрителей, я чувствовала, что он понимает ситуацию: причину столь стремительной расправы надо мной и причину, по которой они исключили из нее его. Люди верили, что их принцесса заслуживает того, чтобы ее лишили единственного, что изначально повлияло на нее. Возможно, они надеялись вытравить из меня эти чувства, не осознавая, что это бесполезно.

Сколько времени потребуется, чтобы разлюбить моего шута? Такого количества времени просто не существует.

— Поэт, — пробормотала я, сердце подскочило к горлу.

Несмотря на гвалт, он услышал мой шепот и резко обернулся. Я видела его намерение — его план перекинуть меня через плечо и утащить как можно дальше от этого кошмара. Я видела защитную злобу, затаившуюся на его лице. Но я также видела момент, когда он прочел мои мысли.

Выражение лица Поэта исказилось. Пламя заплясало в его радужках, когда он схватил меня за лицо. — Нет.

— Поэт. — Я сорвала замшевые перчатки, сунула их в карман и прижала ладони к его челюсти, мука рвала мой голос в клочья. — Я должна.

— Ни хуя подобного, — прошипел он. — Ты никуда не пойдешь…

Мой рот с силой прижался к его губам. Дрожащее прикосновение моих губ заглушило остальное, потому что, если бы я услышала больше, я бы никогда не смогла перестать это слышать. А если бы это случилось, я бы никогда не сдвинулась с места — никогда бы не ушла.

Ноздри шута раздулись, но он все равно схватил меня. Его рот поглотил мой, отчаянно вцепившись, словно пытаясь скрепить нас воедино. Слезы защипали под веками, когда мой поцелуй слился с его.

Слишком быстро я отстранилась и пробормотала ему в губы: — Ты должен отпустить меня.

Он судорожно втянул воздух. — Никогда.

Потому что мы клялись именно в этом. Потому что это было единственное, что мы обещали не делать.

Я потерлась своими губами о его. — Всегда.

Напряжение скрутило его мышцы в узлы. Я чувствовала его потребность схватить меня, защитить против моей воли, любить меня яростно.

Воспоминания хлынули по моим венам. Каждое прикосновение. Каждое слово. Я не забуду ни единого.

С криком я вырвалась из его объятий и протиснулась мимо шута. Каждый шаг раздавливал мне грудь. Каждый сантиметр вгонял нож все глубже. Не оглядывайся, я бросилась вниз по лестнице, прежде чем он успел меня поймать, юбка развевалась у меня за спиной.

Эйр взмахивал острием своего меча перед каждым, кто пытался подойти ближе. Спускаясь, я бросила ему: — Мою лошадь. Сейчас же.

Он кивнул и выкрикнул приказ. К счастью, кобылу забрали из леса, пока я отдыхала.

Крик Поэта разорвал двор. Снова и снова мое имя вырывалось из его легких.

Я зажмурилась, сдерживая слезы. Когда один из рыцарей вывел мою лошадь из конюшни, я бросилась через двор, мои каблуки выжигали путь к животному.

Продолжай идти. Просто продолжай идти.

Не оглядывайся. Не оглядывайся на него.

Я могла бы повременить. Могла бы собрать вещи и попрощаться как следует. Я могла бы продлить эту пытку, осознавая, что подобные вольности подвергнут тех, кто мне дорог, новой опасности.

Или я могла пощадить их.

Кобыла тихо заржала, увидев меня. Я вытащила замшевые перчатки из кармана, втиснула пальцы в ткань и взобралась на спину животного. Схватив поводья, я направила нас в сторону кленового пастбища.

Но еще один отчаянный рев, и моя душа не выдержала. Я развернулась и посмотрела назад, мой взгляд столкнулся с этими зелеными глазами.

Поэт прорубал себе путь сквозь шестерых стражников. Он уклонялся от оружия, блокировал удары кулаков и наносил удары клинком по каждому рыцарю, который пытался его удержать. Кровь брызгала у них изо ртов, когда шут срывался с места, разрывая и разрезая себе путь ко мне. Он проносился сквозь них, как кувалда, пробивающая бумагу.

Да. Нет.

Иди ко мне. Держись подальше.

Не отпускай меня. Не подходи ближе.

Из ниоткуда рука Эйра обрушилась, словно крыло хищной птицы, и перехватила Поэта поперек туловища. Доспехи Первого Рыцаря могли бы с тем же успехом быть из соломы. Он изо всех сил пытался удержать шута, который взорвался яростью и вырывался так, что мог переломать рыцарю кости.

— Бриар! — взревел Поэт. — Не делай этого! Пожалуйста! Бриар!

Я проглотила ком рыданий и подняла дрожащий кулак, чтобы показать ему ленту. Алая полоска обвивала мое запястье, словно невысказанная клятва. Глаза Поэта остановились на ткани, и он замер.

Его осунувшееся лицо смотрело на меня так, словно я только что вонзила ему в живот клинок. Но когда он сфокусировался на браслете, понимание пронзило его черты. Из всех наших тайных знаков руками этот не нуждался в дополнительной интерпретации. Он указывал на единственную причину, по которой он не мог ни остановить меня, ни присоединиться ко мне.

Я незаметно покачала головой. Поэт вывернул бы наизнанку сам ад, чтобы добраться до своей принцессы. Мой шут прошел бы сквозь огонь, чтобы остаться со мной.

Прошел бы, если бы не одно «но».

Нику.

Поэт не мог оставить своего сына. Он бы никогда так не поступил.

Мне было безопаснее вдали от замка. А с моим отъездом Нику теперь был в большей безопасности внутри. Но даже так этому мальчику нужен был отец, чтобы защитить его среди львов и кобр этого двора, ведь ни один Сезон не обходился без своих изъянов.

Наши друзья будут рядом, чтобы помочь ему. Фрейлины и Первый Рыцарь всегда будут рядом, даже если я не смогу.

Я позволила себе на мгновение насладиться воспоминанием о смехе Нику, когда мы играли в звезды, и он поклялся, что однажды попытается стать героем. Затем я спрятала это воспоминание в потайной отсек, заперев его в своей груди.

Еще один стук копыт раздался рядом со мной и затих. Моя голова повернулась к светлым волосам и паре глаз, похожих на утреннее небо. При виде него с моих губ сорвался крик. — Менестрель.

Элиот грустно улыбнулся и протянул руку. — Монарх.

Наше старое приветствие.

Мои пальцы метнулись к его. Мы сжали руки, и это ощущение окутало меня, словно старое лоскутное одеяло.

Мягкое. Знакомое.

Монархи Весны, должно быть, настояли на том, чтобы взять его с собой, возможно, чтобы похвастаться своей новой знаменитостью на Празднике Жнеца. И все же я думала, что пройдут годы, прежде чем я снова увижу его. Если я моргну, он исчезнет?

С запозданием я обратила внимание на его скакуна и нахмурилась. — Где ты взял лошадь?

— Украл ее из упряжки, — ответил Элиот, кивнув в сторону кареты, которая привезла его сюда. — Ты правда думала, что я позволю тебе уйти без меня?

Я не должна этого позволять. Я должна отказать ему.

Вместо этого мои губы растянулись в слабой, сквозь слезы улыбке. — Спасибо за письмо.

— Я подписался бы под каждым словом, — ответил он. — Ты была лидером задолго до того, как надела корону.

Пока мы смотрели друг на друга, еще один стук копыт присоединился к нашей компании.

С другой стороны от меня Каденс сидела верхом на своей кобыле и выгнула бровь, глядя на нас. — Что? — усмехнулась она, кивнув на Элиота. — Вы правда думали, что я позволю вам двоим забрать все веселье себе?

Но за легкомысленным фасадом я уловила в выражении лица леди нечто беспрецедентное. Нечто самоотверженное и преданное. Нечто, похожее на дружбу. И поэтому я сглотнула и кивнула, приветствуя ее решение присоединиться к нам.

Лютня Элиота покоилась в седельной сумке вместе с чем-то похожим на удавку. Нож торчал за поясом платья-свитера Каденс. Шипы-перья были спрятаны в драгоценностях, разбросанных по моей небрежно заплетенной косе, словно новый вид короны.

Никто из нас не был опытным бойцом, но у нас было оружие. Одни только мои серьги стоили целое состояние — достаточно, чтобы нам было на что жить. Что касается остального, я знала, куда идти.

Но мое сердце не могло помочь себе само. Я повернулась в седле.

Всего один взгляд. Всего один.

Мой взгляд врезался в взгляд Поэта. Теперь он стоял в стороне от толпы, его лицо осунулось, а мощная грудь вздымалась и опускалась, как бомба, готовая взорваться. Страх и ярость кипели в его зрачках, вопросы накапливались.

Кто меня защитит? Кто вступится за меня? Кто позаботится о том, чтобы я хорошо ела, спала по ночам и не мерзла?

Я безмолвно ответила ему. Принцесса — жизнестойкая, упорная и своевольная. Даже если она больше не принцесса.

Радужки Поэта блеснули. Медленно ухмылка тронула его губы — порочная и полная боли. И так же медленно, сквозь слезы, я улыбнулась ему в ответ.

Каждое слово. Каждый поцелуй. Каждое прикосновение.

Каждый секрет, признание и сожаление, которые мы разделили. Каждый план, который мы когда-либо строили. Каждая надежда, что у нас была.

Каждый раз, когда его язык шокировал меня. Каждый раз, когда он заставлял меня смеяться. Каждый раз, когда он обнимал меня, пока я спала. Каждый раз, когда его жаркий рот накрывал мой. Каждый раз, когда он пробовал меня на вкус, раздевал догола, вонзался своим телом в мое.

Каждый раз, когда я вскрикивала и кончала, обхватив его голые бедра. Каждый раз, когда я дышала.

В этом взгляде, брошенном с расстояния многих ярдов, я вспомнила. Как и он, со своего конца замкового двора.

В конце концов улыбка шута угасла. Его черты потемнели от решимости, напоминая дикую пантеру, готовящуюся к охоте.

Затем Поэт произнес одними губами: — Я люблю тебя.

Это было всё. Это было всё на свете.

А в последнее мгновение он закончил: — И я найду тебя.

У меня отлегло от сердца. Да, он найдет.

Я выжгла эти слова на прощание в своем разуме. Словно маяк, я позволила его обещанию вести меня вперед, когда развернула лошадь.

Мой шут танцевал в тенях, дурачил врагов своей скрытностью и серебряным языком, и знал меня лучше всех. Куда бы я ни отправилась, он найдет меня. А будучи его упрямо-находчивой принцессой, я найду его.

Это был не конец. Если бы мне пришлось гадать, Поэт уже оставил алую ленту в покоях Лета от имени нас обоих. Мишени шута стали моими мишенями, точно так же, как его страсти стали моими страстями.

Скоро мы с боем пробьем путь друг к другу.

А до тех пор я направляла свою лошадь. Мои черты заострились, превратившись в шипы, пока я скакала со своими спутниками прочь от замка. Чем дальше я уезжала, тем быстрее ускорялась. Ветер прорезал мои волосы и жалил глаза, а может быть, всему виной были мои злые слезы.

Даже плача, я стискивала зубы и неслась сквозь эти земли. И всё это время я давала новое обещание.

Я вернусь к нему. Он вернется ко мне.

И вместе мы сожжем наших врагов дотла.