2

Бриар

Где-то в нижнем городе Весны сказитель сочинял басню, флорист составлял букеты, а дворянин скользил в постель куртизанки. Мне вряд ли требовалось ясновидение, чтобы увидеть это, и уж тем более телескоп. Жизнь продолжалась, бесцельно плывя, подобно облакам.

И все же она остановилась.

Жизнь замерла, как дыхание. Время остановилось в саду, когда через ворота прошествовала фигура; его силуэт заполнил пустоту так, словно этот человек был здесь хозяином. Двое стражников вытянулись по стойке смирно, их алебарды щелкнули, возвращаясь на место, когда мужской силуэт неспешно прошел мимо.

Закат уступил место сумеркам. Густые тени окутали лужайку, в то время как несколько факелов отбрасывали на землю жаркий янтарный свет. Подобно этому пламени, высокий, атлетичный силуэт пронзал темноту. Он двигался как фантом — плавно и неуловимо, так, что невозможно было ухватить.

Беспокойство заискрило во мне, пока я смотрела, как он минует стражу. Этот сад был предназначен только для членов Королевских семей, но он вошел туда так, словно прогуливался.

Поверх черных кожаных штанов длинный сюртук хлопал его по икрам при каждом шаге. Одеяние плотно облегало его плечи, а манжеты были закатаны до предплечий, и обе эти детали намекали на мускулистое тело, скрытое под тканью. Его красный воротник-стойка вызывающе горел сквозь мрак, словно нарушенное правило.

Несмотря на расстояние, я могла отличить дорогую ткань, когда видела ее. Он был одет слишком изысканно для слуги, но слишком щегольски для дворянина, даже при этом бесстыдном дворе.

Значит, кто-то, существующий вне этих рамок? Один из выдающихся придворных артистов?

Немного не доходя до света факелов, он остановился. И хотя тени скрывали его черты, он стоял там, что-то чувствуя. Секунду спустя его голова повернулась к живой изгороди, где материализовалась еще одна фигура.

Женщина медлила между кустами, ее платье было туго стянуто, а ноги были босыми. Она опустила голову — волосы цвета розового дерева, насколько я могла судить, — и бросила на мужчину косой взгляд. Если бы мне пришлось угадывать по наклону ее подбородка и дерзко выставленному бедру, я бы назвала ее манеру поведения кокетливой и, возможно, слегка вызывающей.

Но чем дольше мужчина смотрел на нее, тем быстрее его внимание, казалось, лишало женщину уверенности. Ее поза дрогнула; она внезапно оробела.

Мы с моими спутницами во все глаза смотрели на них.

После минутного раздумья фигура приняла решение. Он сорвал орхидею с одной из клумб и рассеянно покрутил ее в пальцах, как игрушку. Затем он крадучись двинулся к ней.

Женщина отступила на шаг, но осталась на месте, когда он замер в нескольких дюймах от нее. Скользя лепестками орхидеи по ее профилю, темная фигура наблюдала, как женщина подгибается от этого прикосновения. И пока он наступал, как хищник, она отступала, как добыча, двигаясь с ним в тандеме.

Они скрылись в живой изгороди. Мгновение спустя дрожащий женский стон расколол воздух.

Жар подступил к моему горлу. Семерка толкалась, пытаясь хоть мельком взглянуть, но все было без толку. С этого ракурса нам больше ничего не было видно.

— Удачливая сучка, — пробормотала Каденс, равнодушная к моему шокированному взгляду.

— Я не узнала ее, — сказала Пози. — Нужна наглость, чтобы пройти мимо стражи, охраняющей Королевское крыло, и тем более, чтобы приблизиться к нему. Должно быть, она куртизанка.

— Пфф. Как будто ему нужно платить за шлюху, — возразила Вейл. — Я бы сказала, что она местная танцовщица. У нее фигура танцовщицы.

— Нет, — фыркнула Каденс. — Он не трахает придворных артисток. — Откуда ты знаешь?

— Все знают.

Еще один стон пронесся по лужайке.

При этом звуке я вся подобралась.

Во-первых, как смеют эти дамы так свободно говорить в моем присутствии. Во-вторых, как смею я сама участвовать в этом вуайеризме. Я отругала свою совесть и уже собиралась захлопнуть створку, когда мужчина появился снова. Он вышел из-за кустов не останавливаясь, словно там ничего и не произошло. Вернувшись на свой первоначальный путь, он зашагал по садовой дорожке. Свет факелов обрисовал темные пряди волос, щекочущие его затылок, и стопку похожих на ленты браслетов, обвивающих одно из его запястий.

Женщина не вернулась. Украденной им орхидеи нигде не было видно.

Я нахмурилась. Это были сущие крохи.

Что побуждало меня продолжать наблюдать за ним, словно в любую секунду могли развернуться еще более непристойные сцены, я не знала. Принцесса во мне громко фыркнула.

И именно тогда он остановился.

Зажав рты руками, дамы пригнулись. Поскольку мне и в голову не пришло сделать то же самое, я осталась стоять, видимая как на ладони, вцепившись в подоконник.

Голова незнакомца склонилась набок, слегка повернувшись в сторону моего балкона. Я почувствовала, как его глаза сосредоточенно буравят землю: он скорее прислушивался, чем смотрел.

Под таким углом можно было разглядеть очертания его профиля. Я гордилась своим острым зрением и уловила дьявольское подергивание его губ.

Он услышал меня. Он знает, что я наблюдала.

Я думала, он может обернуться и посмотреть наверх. Вместо этого фантом легонько щелкнул пальцами, словно в раздумье, а затем пошел дальше. Он пересек сад — длинный сюртук хлестал его по фигуре — и исчез, как туман, за дверью, ведущей в северное крыло.

Семерка снова вынырнула. Каденс издала дикий звук, напоминающий кошку во время течки:

— Я знаю и другие места, где он может пощелкать этими пальчиками.

— Какая же ты поверхностная, — усмехнулась Вейл.

Каденс пожала плечами.

— Только не в том, что касается Поэта.

Я бы вздрогнула от этого грубого замечания, если бы не отвлеклась.

Поэт.

Так его звали? Что это за претенциозное прозвище?

Опять же, штаны и камзол не сходили ни за ливрею слуги, ни за наряд дворянина; это был человек, принадлежащий к совершенно иному сословию. Мужчина, щеголявший роскошным воротником-стойкой, черной кожей и набором ленточных браслетов на запястье.

Один из них был красным. Алым.

Каденс неверно истолковала выражение моего лица, и ее губы скривились в насмешке.

— Простите, Ваше Высочество. С моей стороны это было бестактно.

И по ее голосу, и по виду нельзя было сказать, что она сожалеет о своей непристойной реплике.

— Мне нужно одеться, — услышала я свой собственный голос; меня слишком охватила тревога — мне хотелось еще раз взглянуть на ту ленту в моем ящике, — чтобы вспомнить, что я уже одета.

Мое заявление выпроводило девушек за дверь. Пока они семенили по коридору, приглушенное слово «ханжа» в сочетании с ответным хихиканьем придворных дам прокралось в мои покои.

Наедине с собой я поморщилась, но продолжала держать подбородок высоко.

В отличие от остальных королевских женщин, мы с матерью не держали в своем распоряжении свиту из фрейлин. По традиции, практичная и простая Осень требовала только по одной для каждой из нас. Однако мамина фрейлина была на большом сроке беременности, а моя заболела и не смогла меня сопровождать. Это означало, что клан, только что покинувший комнату, возьмет на себя эти обязанности, если их об этом попросят.

Что ж. Мама может взять любую из них, хотя бы ради приличия.

Что касается меня, то мне была дарована привилегия управлять королевством. Я уж точно смогу затянуть корсет сама.

Вернувшись к мыслям о ленте, я подошла к комоду, выудила из него алую ткань и перекинула ее через запястье. Оттенок пылал так же жарко, как тот, что носил этот фантом.

В Темных Сезонах подаренная лента символизировала уважение человека к тому, кем он восхищался. Но это не было похоже на подарок. Это казалось издевкой.

Или чем-то куда более опасным — мишенью.

3

Бриар

Моя юбка веером расходилась вокруг ног и скользила по плиточному полу коридора. Внутри плющ обвивал колонны и полз вверх по стенам так же, как и снаружи замка. В нишах красовались витражные окна с изображениями многочисленных садов двора.

Я оглянулась через плечо, проверяя, не заметил ли кто-нибудь из приставленных ко мне стражников моего ухода. Несмотря на потайной ход, ведущий в мои покои и из них — мера безопасности, встроенная в стеновую панель, как и в каждых королевских апартаментах, — нельзя было быть до конца уверенной, что удастся улизнуть незамеченной.

Отсутствие движущихся теней успокоило меня. Я устремилась вперед, нашла нужный выход и покинула замок. Оттуда я пробралась через одну из лужаек и спустилась по длинной тропинке к руинам башни.

Столетия назад она была соединена с крепостью. Сегодня сорняки окутывали осыпающиеся стены, образуя древний сад. Упавшие куски кладки и цветущие гиацинты устилали пространство, а некогда великие башни возвышались лишь на половину своей первоначальной высоты. Сооружения высились, словно сломанные зубы на фоне звезд. Века превратили некоторые фундаменты в простые каменные осколки, а фасады густо обросли листвой.

И все же мне здесь нравилось. Мне нравился возраст этого разрушенного мемориала, история, которую он нес на своих плечах.

Люди редко приходили сюда, что делало это место идеальным для сохранения тайн. Я любила встречаться с ним здесь — в этом безвременье.

Один. Два. Три.

— Псст, — раздался сигнал позади.

Мое настроение взлетело. Вместо того чтобы «псыкать» в ответ — я больше не была ребенком, — я развернулась на звук и ритмично притопнула ногой. Сомневаюсь, что это достигло его ушей, какими бы чуткими они ни были. Но в моей жизни было слишком мало случаев, когда я могла беззаботно притоптывать ногами.

— Приспешник, — прошептала я.

— Повелительница, — прошептал он в ответ.

— Менестрель.

— Монарх.

Пальцы пощекотали мне ребра. Я резко обернулась и увидела стоящего на коленях Элиота; кривая усмешка растянулась на его лице, прежде чем он склонил голову.

— Ваше Верховное Высочество, — сострил он.

На мгновение моя собственная улыбка дрогнула. Мы встречались таким образом с того самого прекрасного и ужасного дня, когда нам было по двенадцать лет. И все же я беспокоилась, что мы не сможем оставаться такими вечно, используя наши титулы для праздной забавы.

— Та-а-ак, — протянул Элиот. — Могу я встать?

— Можешь, — отчеканила я.

В ту же секунду, как он поднялся на ноги, фасад рухнул. Мы рассмеялись, крепко обняли друг друга, и я растворилась в его объятиях. Тот незабываемый базарный день из нашего детства — и последовавшие за ним недели, месяцы и годы зашифрованных писем — привязали нас друг к другу, несмотря на расстояние.

Незабываемый Элиот. Единственная причина, по которой я с нетерпением ждала поездки в Весну. Мой единственный настоящий друг.

И мое преступление против правил.

Относитесь друг к другу с достоинством, но не отклоняйтесь от своего сословия. Вступайте в брак в пределах своего положения и Сезона. Живите и умирайте там.

Сезоны поддерживали этот стандарт. Наши союзные земли освобождали нас от браков по расчету. Если кто-то из нас оказывался в отчаянном положении и нуждался в помощи, мы договаривались иными путями. Об этом заботился многовековой договор.

Монархи могли вступать в брак по своему выбору и с любым возлюбленным, какого пожелают, при условии, что этот выбор соответствовал их статусу. Случайные интрижки между представителями разных иерархий не воспринимались всерьез, но все, что выходило за эти рамки, было под строгим запретом.

Близкая дружба, например.

Естественно, люди нарушали это правило за закрытыми дверями. Но поскольку я принцесса, подающая пример своей стране, никто и не подозревал, что я могу быть одной из таких нарушителей. И тем не менее, я позволяла себе эту единственную слабость. Это стоило риска, и так будет всегда.

— Бриар, — пробормотал он мне в плечо.

— Элиот, — ответила я.

Наши настоящие имена. Гораздо лучше. И гораздо хуже.

Я так мечтала о брате. Если бы только мы с ним были одной крови, жили при одном дворе, нам бы не пришлось так прятаться.

Элиот попытался отстраниться, но я крепко держала его.

— Еще нет.

— Какой же я счастливчик. — Он подчинился, прижимая меня к себе. — Это мой личный долг — сохранять рассудок принцессы Осени в здравии среди этого распутного сброда. Как тебе такие объятия? Я тренировался. То есть, я не тренировался на других наследницах. Не то чтобы были другие, на ком можно тренироваться, а даже если бы и были, они бы выбили из меня все дерьмо, дотронься я до них. Не то чтобы я стал до них дотрагиваться, потому что, ну, девицы не в моем вкусе — кроме тебя. Но я хочу сказать, что прошло много времени, поэтому я хочу, чтобы момент был правильным. Он правильный?

Элиот имел склонность болтать без умолку. Когда мы были младше, я пыталась укротить его отступления, но в конце концов поняла, что проще вычерпать ров половником.

— Твои объятия бесподобны, — ответила я, а затем с раскаянием осознала, что не стала оспаривать его замечание о том, что он помогает мне сохранять самообладание в лапах Весны. Элиот был для меня чем-то большим, чем просто опорой.

— Не все в Весне распутны, — признала я. — Только большая ее часть.

— Все такая же упрямая, да? Ты ведешь себя так, будто никогда здесь не была. Как будто боишься, что стены тебя сожрут, чего не случится, если только тебе не снится чертов кошмар, или если мы не говорим фигурально, или если у тебя нет кинков, о которых я не знаю.

Пока он снова не отклонился от темы, я отстранилась.

— Дай мне хорошенько на тебя посмотреть.

Мы осмотрели друг друга. Он вытянулся и стал статным, в то время как мои ноги так и не удлинились. В остальном Элиот выглядел так же. Золотистые локоны. Очаровательные ямочки на щеках. Задумчивые глаза. В его двадцать лет, как и мне, его фигура прекрасно смотрелась в элегантном наряде музыканта — черном клетчатом камзоле, расшитом бронзой.

Начало татуировки в виде лютни покрывало боковую часть его шеи, а остальная часть скрытого рисунка обвивала край плеча. Его баллады были немного вычурными в плане текстов, с идеями куртуазного соблазнения и тому подобной болтовней, но мелодии были красивыми.

— Одобряю, — сказала я. — Ты в любой день затмишь королевскую особу.

Он ухмыльнулся.

— Сколько у нас времени?

— Около пятнадцати минут, прежде чем мне придется бежать обратно. Вскоре после этого постучит мой эскорт.

— Я бы сказал, что, наверное, это здорово — иметь набор здоровенных мужчин, размахивающих оружием и регулярно зажимающих тебя с двух сторон, как сэндвич. Но судя по твоей кислой мине, сомневаюсь, что ты со мной согласишься.

Я скрестила руки на груди и поддразнила:

— С чего ты взял, что это все мужчины? Это могут быть и женщины.

— Верно. Я фантазировал. Бывает. — Элиот окинул взглядом косу, венчающую мою голову. — Никогда не пойму Осень. Что ты хочешь сказать этим стилем? Ты гостья Весны, вообще-то. Здесь дамы волосы распускают.

— Я не дама.

Он рассмеялся слишком громко. Я шикнула на него, стараясь не рассмеяться в ответ, что было трудно. Я год не слышала его заразительного смеха, и мне его не хватало. Элиот был из тех людей, которые заставляют других хихикать, просто слушая его веселье. Не имело значения, действительно ли шутка или комментарий были смешными. Я могла отпустить язвительное замечание, а он находил его уморительным, и вскоре я уже смеялась вместе с ним.

Однажды мы хохотали целую минуту напролет. Я никогда этого не забывала.

Знакомые запахи древесного дыма и шалфея исходили от его кожи, смешиваясь с новыми ароматами. Я уловила нотки амбры и ветивера, которые не были его естественным запахом.

Нет, они исходили от кого-то другого.

Его раскрасневшаяся кожа. Его припухшие губы. Его одурманенные глаза.

— За тобой ухаживали, — выпалила я, и это откровение сорвалось с моего языка.

Усмешка Элиота стала шире.

— Ухаживали? Какое благородное слово для секса. Не то чтобы дошло до секса — пока что.

— Дошло до чего? И с кем?

Смутившись, он взглянул на свои сапоги и нехарактерно для себя умолк. Между нами не было никакой романтики. Элиот предпочитал мужчин, а я предпочитала что угодно, только не романтику.

— Не оскорбляй меня, притворяясь застенчивым, — допытывалась я. — Расскажи мне о нем сию же минуту.

— Ни единого чертова шанса. Я не смогу описать его по достоинству. Я все перепутаю в деталях.

— Не перепутаешь.

— Потому что ты так сказала?

— У королевского статуса есть свои привилегии.

Элиот прислонился к стене, и страсть проложила нецензурный путь по его лицу.

— С чего бы начать? Он великолепен. Он вдохновляет меня. Когда мы выступаем…

— Он музыкант?

— Это я музыкант. Поэт — нечто большее.

Снова Поэт. Тот самый фантом, который ласкал женщину всего за несколько часов до — или, возможно, после — того, как вкусил губы Элиота. Казалось, многие были одурманены этим кобелем, что не предвещало ничего хорошего для моего друга.

— Нечто большее, — процитировала я Элиота. — Насколько большее?

— О черт, не заставляй меня отвечать, — взмолился он. — Я не хочу все испортить. В любом случае, ты сама все увидишь на пиру.

Мой лоб сморщился, как бумага. С каких это пор Элиот воздерживается от того, чтобы в подробностях излагать свои мысли?

— Он мне понравится? — спросила я, уже зная ответ. — Дам ли я свое благословение?

— Абсолютно нет. — Он разгладил свой наряд. — Так я выгляжу иначе? Говорят, так бывает, когда подпадаешь под чьи-то чары, но я не смотрелся в отражение, чтобы проверить. Я выгляжу более мускулистым? Я слышал, что желание такой силы имеет подобный эффект, но нельзя верить всему, что говорят сплетники. Большую часть времени они в стельку пьяны. Многое из того, что они мне рассказывают, — полная херня, и это разочаровывает.

Вот это больше на него похоже. И тем не менее…

— Проклятье, Бриар. Не хмурься на меня так, — простонал он. — Ты наверняка будешь единственной, кто его презирает. Все, от аристократов и смотрителей фауны до артистов, находятся во власти Поэта. Если они не пускают слюни на его лицо, они пялятся на его чл… неважно, — Элиот пошел на попятную, заметив укоризненный взгляд на моем лице. — И если они не фетишизируют его тело, одни только слова Поэта заставят их нагнуться и раздвинуть…

Я хлопнула его по руке и перебила его вскрик:

— Ради Сезонов. Жители Весны и их грязный лексикон.

— Ладно-ладно, но нет причин распускать руки, — пожаловался он, потирая предплечье. — Тебя долго не было, а мой язык все стареет.

— Хватит о твоем языке. Ты говорил?..

— Я говорил, чтобы ты не волновалась. Твое благословение не понадобится. Поэт вряд ли станет связывать себя обязательствами, этот двор — его игровая площадка, и да помогут Сезоны тому, кто привлечет его внимание.

— Его игровая площадка.

— Мягко сказано. Поэт — не только особое оружие двора, он еще и их величайшее искушение: знаменитость королевства и придворный распутник. У него с этим нет никаких проблем, и он этого не скрывает, а значит, я дурак из дураков.

— В смысле?

— В том смысле, что одержимость — моя судьба. Я официально у него на крючке. Хотел бы я иметь твою силу воли. — Элиот почесал затылок и натянуто рассмеялся. — Может, ты бы научила меня, как сопротивляться сексуальному мастерству мужчины? Этому можно научить?

Откуда мне знать. Ни один мужчина еще не был настолько груб, чтобы сделать мне непристойное предложение.

Отчаяние Элиота было осязаемым, под шутливым тоном скрывался тонкий слой печали. Этот плотоядный тип по имени Поэт соблазнил моего друга, не ответив на его чувства.

Я знала, что происходило с духом Элиота всякий раз, когда его кто-то обманывал. Во время прошлогодних Мирных Переговоров отвратительный рыцарь лишил Элиота девственности, а затем без раздумий отшвырнул в сторону. Я жаждала с обжигающей силой инферно впечатать свой кулак в лицо этого рыцаря за пренебрежение к моему другу. В любом случае, этого человека здесь давно не было: он патрулировал отдаленное поместье по причинам, на которые мне было абсолютно плевать.

У меня не было опыта, на который я могла бы опереться, но я знала достаточно, чтобы сделать вывод: к соитию следует относиться со значимостью. Оно должно иметь большую ценность. Как пример, я никогда не пойму вкус этого двора к бродячей распущенности. Она ничем не защитила Элиота, несмотря на то, что он здесь вырос.

То, чему я стала свидетельницей в саду орхидей, давило на мой разум пудовыми гирями. Элиот пытался держать лицо, но у него была открытая душа, и все его эмоции были написаны на лбу, в отличие от остальных его сородичей. Связи на одну ночь в его голове не существовали. Оставив в стороне его весенние корни — у него не было брони против отвержения.

Я взяла его за руку и сжала ее.

— Ты бесценен. И однажды твоя идеальная пара это увидит. А до тех пор, если ты одержим так сильно, как утверждаешь, то это потому, что ты сам так решил. Чувства можно контролировать. В твоей власти возвыситься над ними.

Элиот выглянул из-за своих светлых волн:

— Думаешь?

Я это знала. Или, ради него, надеялась на это, потому что боялась снова увидеть, как ему причинят боль.

Как бы мне хотелось, чтобы все знали, что Элиот значит для меня. Но хотя я ненавидела держать наши отношения в секрете, я делала это добровольно. Он был моим единственным исключением из правил. Ни с кем, кроме него, я бы не стала бросать вызов этому миру. Никто другой не стоил такого риска. Никто другой больше не смог бы ввести меня в искушение.

В большом зале свечи разливали мягкий свет по всему пространству, а гости передвигались шумными порывами и вспышками. Стеклянные панели сводчатого потолка открывали вид на ночное небо, в то время как мелодия флейты Пана пробивалась сквозь суматоху.

Впрочем, не все разговаривали. Один мужчина в маске лисы прижал другого к стене и провел языком вверх по шее своей жертвы.

Несколько присутствующих надели другие маски животных, от черных перьев ворона до морды льва.

В другом углу женщина постарше опустила лепесток на язык молодого человека. Когда он сглотнул, его глаза остекленели от эйфории, что сигнализировало о том, что это был не просто лепесток.

На пороге я отвернулась от этой сцены, только чтобы наткнуться еще на несколько раскованных эпизодов. Пара кормила друг друга дольками косточковых фруктов, не сводя глаз друг с друга во время каждого затяжного укуса. Другая пара возилась с одеждой друг друга, их руки ласкали каждую отделку ткани в пределах досягаемости, до такой степени, что верхняя часть груди вывалилась из выреза, и в поле зрения появился дерзкий сосок. Тем временем какой-то мужчина провел большим пальцем по губам рыцаря, смахивая капельку вина из уголка губ, а затем слизнул ее своим собственным языком.

Так много Весны в одном месте. И от этого никуда не деться.

Тревога просочилась сквозь меня. Ладони покрылись испариной. Но, к счастью, мое сердце надежно пряталось в груди, пока стучало, стучало, стучало.

К этому времени я уже знала, чего ожидать от этого двора. Это было ничто по сравнению с теми дерзостями, что произойдут позже. Каждое действие было лишь дразнилкой, аперитивом, обещанием того, что грядет, когда часы станут глубже и темнее.

Но почему на этот раз меня удивляли эти зрелища? Почему моя осанка дрогнула?

Неужели с прошлого года я просто забыла — или заблокировала в памяти — отсутствие добродетели в этой культуре? Или во время моих прошлых визитов я была слишком молода, чтобы замечать или придавать значение этим тонкостям, не говоря уже о том, чтобы позволять им обжигать кончики моих ушей?

Я придала своему лицу невозмутимое выражение и подавила желание втянуть голову в плечи. Никто здесь не оценил бы подобной сдержанности. Любой, кто увидел бы мои попытки, лишь ухмыльнулся бы за своим веером.

Туман окутал воздух и поплыл к стропилам. Зал наполнился спелым ароматом ягод.

Пара придворных целовалась с открытыми ртами через стол, кончики их языков скользили друг по другу. На мгновение они оторвались друг от друга и тяжело задышали. Затем зубы женщины прикусили нижнюю губу мужчины, прежде чем они снова погрузились в поцелуй. Рты, сцепленные под углом, двигались в извилистом ритме.

Да, должно быть, в прошлом я вычеркивала эти образы из памяти. Иначе я бы запомнила рты, целующиеся вот так — так жестко и так долго.

В Осени так не делали. По крайней мере, на публике. Более того, я всегда отказывалась слушать подробности опыта Элиота.

Я стояла на пороге и пялилась на эту парочку.

Именно тогда на меня навалилась тяжесть чьего-то взгляда. Словно невидимый шнур, он скользнул вокруг моей талии и дернул — не как приманка, а как вызов.

Я оторвала взгляд от этого похотливого зрелища и нахмуренно оглядела зал, но обнаружила лишь, что гости поглощены друг другом. Честно говоря, эта тяжесть могла исходить откуда угодно. Ее присутствие прокралось вверх по моей шее, словно пальцы, вынуждая меня содрогнуться.

Я проигнорировала этот импульс и гордо вздернула подбородок. Тем не менее, моя плоть предательски покрылась мурашками. Раздраженная, я довольно резко дернулась, борясь с беспокойством.

— Ее Королевское Высочество, Принцесса Осени.

Полный зал лиц повернулся в мою сторону. К счастью, никто не заметил, как я пялилась на ту парочку. Никто, кроме источника этой невидимой тяжести.

Принцесса не отступает.

Принцесса адаптируется, куда бы она ни пошла.

Я сжала губы и шагнула вперед, слои соснового шелка гладили мои икры. Фигуры кланялись и делали реверансы, пока я шествовала в это лисье логово.

Стоило мне сделать несколько шагов, как суета возобновилась. Когда это произошло, та анонимная тяжесть исчезла, и ее отступление вытянуло из моих легких долго сдерживаемый вздох.

Семерка щебетала слева от меня. Вейл и Пози сплели пальцы и клевали друг друга в щеки, а Каденс ласково их поддразнивала. Дамы кормили друг друга клубникой, истекающей сливками. На них были шелковые платья всех цветов призмы, со спущенными плечами, обнажающими округлости декольте, а цветочные бутоны украшали их свободно распущенные локоны.

Я похлопала по косе в своих волосах.

О чем эти девушки говорили по секрету? Сказали бы они мне, если бы я спросила? Или солгали бы, потому что я будущая правительница, и у них нет иного выбора, кроме как быть приветливыми?

Королевские особы Сезонов восседали на возвышении.

Сильвия и Дория из Зимы. Старшие из монархов. Очки сидели на их носах, белые волосы пенились на головах, а десятилетия королевской власти изрезали морщинами лица женщин.

Риз и Жизель из Лета. Союз жизненной энергии. Крепкий муж, которому было под сорок, и жена, на десять лет младше него. У Риза вместо усов росли джунгли, а у Жизель был голос, похожий на свист, из-за чего казалось, будто она постоянно удивлена.

Базил и Фатима из Весны. В свои двадцать шесть лет они были веселой парой монархов, которым нравилось заканчивать предложения друг за друга, смеяться от души и тереться носами.

Авалея из Осени. Овдовевшая Королева.

Один лишь вид моей матери сжал мое сердце. Конечно, она хотела, чтобы я была здесь, с ней. У нее больше никого не было: ее лишили мужа, когда мне было двенадцать.

Моя вина. Навсегда.

В глубине души я жаждала оказаться дома, где моим мыслям некогда было бы отклоняться от курса, и все время уходило бы на рутину.

На публике же я поприветствовала Королевские семьи и заняла свое место рядом с мамой. Усаживаясь, я смирилась с необходимостью вежливо страдать до полуночи, как и подобает хорошей наследнице.

На этом пиру гостям гарантировались три вещи. Первая — передозировка весенней едой, чтобы пробудить вкусовые рецепторы. Абрикосы в рифленых блюдах. Спаржа, залитая соусом. Пироги, раздутые от свинины. Я жевала, отвлекаясь на вид бесчисленных ртов, которые пили, глотали и занимались куда более вопиющими вещами.

Вторая гарантия — чувственность. Именно так это любили называть в Весне.

Хотя я уже видела эту грань, масштаб происходящего возрастал с каждой минутой. Троица курила на всех длинную трубку, тонкую, как тростник, из которой струился дым с цветочным ароматом; ласкающая друг друга пара, что была здесь ранее, теперь обнажила обе груди из лифа женщины; а последняя парочка так и не оторвалась от своих поцелуев.

Третьей гарантией была музыка. Появился Элиот с лютней в руках. Это была вотчина менестреля, где слова лились из него вволю, а все остальные слушали. Однажды он признался мне, что хотел бы умереть поющим.

Я ему в этом позавидовала. Я не знала, как хочу умереть и чем хочу заниматься, когда это случится.

Да и мне не хотелось размышлять о смерти. Мой отец уже сделал достаточно этого дела, которое называют умиранием.

Элиот начал играть, его пальцы ловко перебирали струны. Он пел, как мед — густой, сладкий, льющийся в зал. Мне стоило огромных усилий не податься вперед, не опереться локтями о стол и не положить подбородок на руки, к черту эти правильные манеры за столом.

Песня описывала запретное свидание любовников из противоположных социальных слоев. Я обращала меньше внимания на слова, чем на тенор моего друга.

Когда песня закончилась, я начала аплодировать первой. Это была наша традиция, деталь, замаскированная под всеобщее веселье, мое обещание прославлять его раньше, чем это сделает кто-либо другой. Мы обменялись коротким, заговорщическим взглядом. Я хлопала, хлопала и хлопала.

А затем остановилась.

Слуги потушили все настенные факелы и подсвечники, окутав нас темнотой. Сумерки прокрались сквозь стеклянный купол, освещая место, где только что стоял Элиот, а теперь его сменила завеса тумана, поднимавшаяся из двух котлов, установленных на противоположных концах площадки для выступлений.

В дымке стоял мужской силуэт. Фигура была высокой, ее очертания лоснились в полумраке. Насколько я могла судить, на фантоме были темные обтягивающие штаны, прошитые металлической нитью, и никакой рубашки — его обнаженный торс был скульптурно вылеплен из мускулов.

Он поклонился, раскинув руки, глянцевая черная краска блеснула на его ногтях. Что-то в этой позе казалось одновременно незаконным и насмешливым.

Мои глаза скользнули по этому высеченному мужскому телу, которое двигалось подобно дыму — текучее, неприкасаемое, способное застать человека врасплох. Змеиные движения. Подтянутое телосложение. С такими данными он, вероятно, мог бы вращаться вокруг своей оси, балансируя стопкой кирпичей.

К тому же, эти движения в точности совпадали с теми провокационными па из сада.

Мое дыхание перехватило. Я мгновенно поняла.

Я поняла, кто он такой.

Из невидимого угла аккорды лютни Элиота снова вплелись в комнату. Фигура в тумане начала танцевать, медленно, но без какой-либо последовательности. Запрокинув голову, он превратился в пар — извивающийся и хаотичный.

Пока незнакомец изгибался, мелькали кожа и сухожилия. Выступы его лопаток разрезали миазмы, а рельеф предплечий напрягался; свет свечей полировал каждую сокращающуюся часть его тела. Гладкая сетка плоти сжималась и расслаблялась, натягиваясь как струна, а затем подаваясь с каждым поворотом.

Гости затихли. Я же угодила в ловушку иного рода — ту, что захлестнула меня беспокойством. Я никогда так не двигалась и не видела, чтобы кто-то другой делал нечто подобное.

Чего это стоило, на какую жертву шло тело, чтобы стать такой безграничной сущностью? Возможно ли было телу так сильно слететь с петель, чтобы вырваться на свободу и улететь прочь?

Должно быть, требуется невероятная выносливость, чтобы продолжать в том же духе, почти без пауз для передышки, не вдыхая воздух полной грудью. И все же он делал это так, будто это не стоило ему никаких усилий, словно кислород был чем-то второстепенным.

Мне было интересно, что нужно сделать, чтобы лишить его воздуха. Чтобы довести его до предела, пока он не выдохнется и не рухнет, задыхаясь и теряя силы.

Линия его челюсти то мелькала, то исчезала из виду. Я сглотнула, мой язык внезапно пересох, жажда охватила мое нёбо.

К моему стыду, я не была в меньшинстве. Гуляки пристально смотрели на него, а выражения их лиц напоминали кукурузные зерна, готовые вот-вот лопнуть.

Каждый смертный с бьющимся сердцем, парой глаз и набором гениталий смаковал этот вид жилистого тела. Мужчины подались вперед, один из них при этом опрокинул свою кружку. Женщины смотрели в оцепенении, словно околдованные темной магией. Кто-то вздохнул, а кто-то другой провел пальцем по линии декольте, будто температура в комнате резко подскочила.

Мышцы живота танцора растягивались и сжимались, жгуты рельефной плоти блестели от испарины. На мгновение эти мышцы наконец втянули воздух. Они расширились и сдулись, тяжело и горячо, пока тонкий слой влаги покрывал его грудину.

Под юбками мои колени прижались друг к другу. Они сжались до боли, заперев внутри необъяснимый прилив влаги.

Другие физические процессы происходили под моим платьем. Сбивающие с толку процессы, которые ошеломили и ужаснули меня. Ложбинка между моих ног потеплела, кровь прилила к вершине моих бедер, и странная, но нежная тягучая боль наполнила интимный шов.

В знак протеста я прикусила нижнюю губу. В отчаянии заерзала на сиденье.

К счастью, унизительное напряжение в моем центре отступило, даже если жар, изнуряющий мои внутренние складки, остался. Я схватила свой кубок и начала жадно глотать воду, мое горло пульсировало, а жидкость охлаждала нутро. Я осторожно поставила сосуд на место.

Ради Сезонов, что на меня нашло? Когда-то давно я была впечатлительной девочкой, в те времена, когда была слишком молода, чтобы понимать разницу между страстью и благоразумием. То есть, пока не поплатилась за это.

Так что больше никогда.

Темная фигура остановилась, как и музыка.

Это дало мне шанс вспомнить, что я ненавидела его из преданности Элиоту. Моему другу, который не мог разглядеть ничего за чарами, чтобы выбирать своих любовников с умом.

Этот повеса. Ошибочный выбор.

В лучах купола мужчина прижал палец к губам. «Тсс», — мог бы он сказать.

Кто-то из слуг, должно быть, получил сигнал, потому что ему бросили маленькую сферу. Когда фигура поймала шар, начался новый виток музыки: лютня Элиота и флейта Пана объединили усилия, а вместе с ними кто-то забил в барабан. В такт их ритму незнакомец пустил шар катиться вниз по своей руке.

Затем обе его руки качнулись, сплетаясь и расходясь быстрыми волнами, прокладывая замысловатый путь для шара. От ладони к ладони, от локтя к локтю, от плеча к плечу.

Он подбросил сферу вбок, за спину. Когда противоположная рука поймала ее, один шар превратился в два. Пока он ими жонглировал, пара умножилась до трех шаров. Затем четыре, затем пять, затем шесть. Мужчина бросал их в самых непредсказуемых направлениях, вокруг талии, петлями над головой. И все это время он танцевал и перекатывался по полу.

Он ловил сферы кончиками босых пальцев ног, на затылок, во впадину на пояснице. Он использовал все свое тело.

Все закончилось слишком быстро. Один за другим, когда шары оказывались в его руках, он бросал свой реквизит гостям, чтобы те ловили.

А когда в зале стало поспокойнее, фантом щелкнул запястьем, материализовав тонкую свечу. Он дунул на нее, зажигая фитиль, и пламя вспыхнуло из ниоткуда. Туман и его ловкие пальцы, должно быть, не позволили нам заметить огниво и кресало, потому что он никак не мог…

Гуляки ахнули. Мужчина перепрыгнул в серию сальто на одной руке через весь зал, унося с собой горящую свечу. Его бицепсы и пресс напряглись, когда он прорвался сквозь туман, а его тело хлестнуло, как веревка.

Направляясь прямо ко мне.

Мое сердце пустилось вскачь. Я отшатнулась, впечатавшись спиной в стул.

Кружки слетели со стола и со звоном упали на пол. Блюда скользнули на край банкета, рискуя разбиться.

Потрясенная, я опустила взгляд и поняла, что скатерть задыхается в моей мертвой хватке. Я бессознательно дернула ее, приведя все в беспорядок.

Гибкий мужчина приземлился на одну руку и оба колена. Он опустился на колени не передо мной, как я ожидала. Вместо этого он предстал перед моей матерью, которой и протянул мерцающую свечу со склоненной головой.

Король Весны Базил поднялся на ноги.

— Мои собратья, монархи Сезонов, — торжественно произнес он. — Представляю вам Поэта, Придворного Шута Весны.

Дворяне разразились аплодисментами и улюлюканьем, рыцари, мужчины и женщины, забарабанили костяшками пальцев по столам, а Семерка запищала, как возбужденные мыши. От этого гвалта задрожала земля.

Фигура подняла голову, являя себя в теплом золотистом свете зала.

И я отпустила скатерть. Я бы, возможно, выронила свой кубок с нектаром, если бы держала его в руках.

Я ожидала увидеть приятное лицо.

Но встретило меня совсем не оно.

4

Бриар

Я увидела хищные зеленые радужки. Я увидела порочные губы и колоссальную проблему.

Длинный черный ромб пересекал один насмешливый глаз. Простая линия сурьмы подчеркивала другой.

Он был старше меня, возможно, на год или два.

Поэт. Шут. Прекрасный шут.

Как я не поняла, кто он такой, в ту же секунду, как его конечности пришли в движение?

Должно быть, из-за отсутствия костюма. Его внешний вид бросал вызов традициям: не было ни типичного пестрого ансамбля с лоскутами, ни колпака с бубенцами, ни шутовского жезла.

Вместо этого он облачился в темные обтягивающие штаны, расшитые завитками тонкой нити — настоящей, дорогой золотой нити, — и больше ни во что. Точеные плоскости его торса вздымались и опадали; его достоинства были выставлены напоказ и занимали непозволительно много места в комнате.

Он проигнорировал меня. Вместо этого шут сосредоточился на моей матери: он протянул руку, предлагая ей свечу в забавной имитации рыцарства. Добродушно рассмеявшись, она приняла огонь и втиснула его в ближайшую колонну.

Пока гости неистовствовали от восторга, Поэт поднялся на ноги, широко раскинул руки и отвесил серию экстравагантных поклонов каждому столу. В его ухмылке мелькнул слегка кривоватый верхний зуб — озорной клык, выглядывающий из-за остальных зубов.

Честно говоря, у меня не было ни одной личной причины испытывать к нему неприязнь. Уж точно не тогда, когда я его едва знала.

Это из-за Элиота, — сказала я себе. Абсолютно точно из-за Элиота, который стоял в углу с остальными менестрелями, и его взгляд растекался по Поэту, словно талое масло. Все потому, что этот повеса-шут использовал моего друга.

Кто-то из слуг бросил Поэту мешочек. Выудив оттуда еще шесть свечей, он раздал их монархам в знак приветствия. Используя свечу моей матери, они зажгли свои собственные, вновь частично осветив зал.

Сделав последний поклон, шут отвернулся, исключив меня из этого ритуала. Я притворилась, что мне все равно. Я даже зашла так далеко, что демонстративно и громко хмыкнула.

Мне следовало держать рот на замке.

Поэт замер на полушаге, уловив этот звук.

Мгновение повисло в воздухе, как задержанное дыхание. Затем он развернулся — в буквальном смысле закружился на месте — и ленты на его запястье взметнулись. После этого он оглядел зал, словно вспомнил нечто важное.

«Хм, — говорило это коварное выражение лица. — Я кем-то пренебрег. Кто бы это мог быть?»

Его глаза скользнули по залу, эти печально известные радужки обыскивали толпу. Семерка захихикала, а я подавила желание одарить их свирепым взглядом.

Взгляд шута проплыл по собравшимся, а затем приковался ко мне. Эти необузданные глаза блеснули угрожающим озорством — и фамильярностью, словно он уже выучил мои черты лица, словно он заметил меня задолго до того, как я заметила его. Тяжесть его взгляда вдавила меня в стул, и это давление было похоже на ту невидимую тяжесть, что я чувствовала ранее.

В моей голове зазвенел тревожный колокол, пока бесконечное количество глаз фокусировалось на нас. Отказываясь съеживаться, я вздернула подбородок. Наша аудитория наблюдала, как шут неспешным шагом направляется ко мне, попутно засовывая руку в мешочек. Пусть это и было по-детски раздражительно, но я приму эту дурацкую свечу, а затем нарочито оставлю ее незажженной. Это послужит сигналом, что я считаю его выходки жалкими и недостойными похвалы.

Моя ладонь раскрылась в ожидании свечи. Поэт порылся в мешочке, затем пантомимой изобразил, как проверяет кучу карманов, которых у него не было, затем взглянул себе под ноги. Он оказался с пустыми руками. В насмешливом жесте он пожал плечами, глядя на бедную маленькую меня, и отвернулся от моей жалкой протянутой ладони. Она так и зависла в воздухе — открытая, но отвергнутая.

Публичный приговор. Прямое оскорбление.

Зал взорвался хохотом. Элиот, предатель, прижал кулак ко рту, чтобы скрыть смешки. Моя мать одарила меня веселой, но примирительной улыбкой.

Я задумалась о ленте в своем ящике. Ее можно было использовать для многих вещей, помимо выражения восхищения кем-либо. Например, чтобы задушить его. Чтобы связать ему запястья и перекрыть кровообращение.

В зал вкатилась пара босых акробатов, балансирующих на огромных обручах. На мужчине и женщине были только обтягивающие штаны, плотно прилегающие к их конечностям, а грудь и розовые соски женщины были выставлены напоказ точно так же, как и торс ее партнера.

По сигналу Поэта они скользнули на пол и принялись вращать обручи над головами. Пока фоновое представление и музыка продолжались, гости начали разбредаться, бросая еду в погоне за легкомыслием.

Свечи потускнели, их мягкий свет позолотил огромное пространство и создал затененные углы. По мере того как темных ниш становилось все больше, пир превращался в вакханалию. Несколько гуляк играли в кости: проигравшая дула губы и расшнуровывала свой лиф. Томная парочка сплелась, как змеи, их бедра сцепились и медленно вращались в танце. Два рыцаря, казалось, позабыли о своем оружии, вжимаясь друг в друга, слившись губами воедино и толкаясь бедрами об колонну на глазах у небольшой толпы.

Не оглядываясь, Поэт покинул зал. В ту секунду, как он ушел, гравитация восстановилась, и втягивать воздух стало легче. Со временем мое дыхание успокоилось. Без сомнения, я видела его в последний раз.

То, что я продолжала вытягивать шею и поглядывать на главные двери, не имело никакого смысла, как и мое ожидание, которое сдувалось с каждой секундой его отсутствия. Хотя мои выдохи становились все ровнее, плечи опустились. По какой-то причине обстановка потеряла ту крошечную привлекательность, которой обладала, словно он украл ее, похитил еще до того, как я успела осознать ее наличие.

Неважно. Я должна быть безмерно благодарна.

Однако дьявол вернулся меньше чем через час.

Мои плечи напряглись в ту самую секунду, как он вошел. Он переоделся: теперь на нем были кожаные штаны цвета воронова крыла, приталенный камзол, украшенный красными заклепками, и черные сапоги.

Магнетическое присутствие Поэта притягивало гуляк, как наркотик — такой же сильнодействующий и вредный, как порочное удовольствие. Но вместо непростительного восхищения я испытала мотивирующий трепет, искру соперничества, зашипевшую внутри меня. Чем больше возможностей наблюдать за ним, тем больше шансов выявить его слабые места.

Этот хитрец поплатится за то, что унизил меня. Возможно, не сегодня вечером, но скоро.

Головы всех гостей поворачивались, следя за его продвижением сквозь толпу. Одни вздыхали по нему и пытались добиться его благосклонности знойными взглядами или остроумными беседами. Другие отступали, словно боялись привлечь его безраздельное внимание.

В Темных Сезонах термин «прирожденный дурак» был общепринятым при всех дворах. И хотя я ненавидела вешать на кого-либо подобные ярлыки, такие люди делились на два класса: «безумцы» и «простаки», и все они принадлежали Короне.

Людей, которых этот мир называл безумцами, считали опасными для общества. Их запирали в подземельях и каменных мешках — камерах, расположенных либо внутри каждого замка, либо разбросанных по землям.

Людей, которых этот мир называл простаками, принуждали к различного рода службе, в зависимости от королевства. Весна использовала этих рожденных душ для развлечения. Базил и Фатима распределяли их по всей стране между бродячими труппами или отдавали дворянам, которые предпочитали такого рода развлечения в своих уединенных поместьях. По этой причине в самом дворце Весны такие люди не жили.

Но в этом Сезоне существовал третий вид так называемых «дураков». Профессиональный.

Шут.

Лицензированная фигура и продукт долгих тренировок. В отличие от прирожденных душ, шуты не являлись собственностью своих государей. Это были высокопоставленные игроки, специализирующиеся на искусстве откровенности, перформанса и изящной словесности. В качестве своего ремесла они путешествовали с закатными карнавалами и полуночными фестивалями, царившими по всей Весне.

Все, кроме Придворного Шута. Будучи самым ценным представителем своего ремесла, он жил при дворе, где был назначен развлекать Корону, имея дополнительную свободу консультировать монархию и влиять на нее.

Именно это имел в виду Элиот, когда назвал шута особым оружием Короны. То, что Поэт был самым популярным человеком в зале, давало ему власть. Это делало его выдающейся фигурой на политической и социальной шахматной доске.

Я схватила вилку, крепко сжав ее за черенок. Мужчина должен быть либо доверенным советником королевской особы, либо артистом, но никак не тем и другим одновременно.

В одном из писем Элиот как-то упомянул, что предыдущий шут умер от лихорадки вскоре после прошлых Мирных Переговоров. Судя по всему, Поэт занял его место.

Игра моего друга сбилась, когда его внимание отвлеклось на Поэта, который непринужденно уселся на край стола Семерки. Пози, казалось, о чем-то его умоляла, жеманно улыбаясь, пока он качал головой, украл клубнику с тарелки Вейл и закинул ее себе в рот. Все еще жуя, он ушел, оставив хищных дам глазеть ему вслед взглядами, истекающими похотью.

Не просто политический и социальный авторитет, но еще и всеобщий объект вожделения.

Мой нож пронзил кусок глазированной ветчины. Каким-то чудом я стала свидетельницей этой сцены и умудрилась удержать еду в желудке.

— Ты в порядке? — спросила мама, изучая меня.

— Да, — процедила я.

— Мне сказали, что завтра он планирует очаровать нас прозой. Кажется, он имеет огромное влияние на свою аудиторию.

— Передай соль, пожалуйста.

— Я вижу, как твои глаза препарируют его.

— Его — это кого?

— И твой подбородок морщится, как пергамент, когда ты злишься, дорогая. Не позволяй нескольким безобидным свечам сделать это с тобой. Посмейся над этим. — Она заерзала на сиденье, придвигаясь ко мне. — Вот, давай я покажу тебе, как нужно смеяться.

Я отложила салфетку, прежде чем она успела сделать что-либо подобное.

— Если ты меня извинишь, я закончила.

Лицо матери вытянулось. Она напряглась в кресле.

— Отлично. Иди.

Ее резкий тон заставил меня содрогнуться от сожаления. Я открыла рот, чтобы извиниться, но она отвернулась и встряла в разговор с королевой Лета.

В то же самое время представилось окно возможностей. Общающиеся, танцующие и опьяненные гости создали плотную толпу — отсюда было легко ускользнуть. Я поджала губы, но ухватилась за этот шанс: отодвинула стул, склонила голову перед возвышением с занятыми королевскими особами и спустилась с платформы. Оглядевшись, я смешалась с толпой и двинулась вдоль периметра к выходу.

Я прибыла на пир с несколькими сопровождающими. Если не считать тайных вылазок по секретному проходу из моих покоев ради встреч с Элиотом, я жила и дышала в окружении стражи, свит и компаньонов. Зачастую было чудом, что они не преследовали меня даже в ванную.

Но на этот раз меня не волновали приличия. Я поспешила прочь, даже не попрощавшись с Элиотом тайным знаком. По пути мое плечо задело чье-то еще. Дворянин в маске лошади повернулся в мою сторону и подмигнул из-под козырька.

— Принцесса, — проворковал он, склонив голову в не самой скромной манере.

Я стиснула челюсти, протиснулась мимо него, затем втиснулась за спину еще одной лапающей друг друга парочки и выскользнула через щель в главных дверях.

Оказавшись за порогом, я подавила вздох облегчения. При всем том количестве жителей, обитавших в замке, по ночам здесь становилось тихо. Нужно было напрячь слух, чтобы услышать лязг доспехов, приглушенные разговоры и прерывистые стоны — все это звучало так отдаленно, словно было спрятано за шкафами.

И тем не менее, я совершенно не хотела, чтобы меня подслушали и поймали. Я хотела сохранить этот момент, эту редкую свободу от чужих глаз.

Я подхватила несколько слоев юбок и бросилась бежать. Мое дыхание выбивало стаккато, а ткань платья скользила по полу. На стенах косо висели факелы, пламя плясало в воздухе, высекая узоры в коридорах. Я брела, сгорая от стыда из-за своего отношения к незнакомцу, тревожась за сердце моего друга и испытывая чувство вины за грубость к матери.

Мои каблуки стучали по полу. Должно быть, прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем я поняла, что свернула в незнакомую часть дворца — в коридор сверкающих зеркал и окованных железом люстр. Если встать под правильным углом, можно было увидеть бесконечное множество собственных отражений.

Я критично осмотрела свой образ. Мама была права. Мой подбородок действительно морщился, когда кто-то действовал мне на нервы.

Вспомнив стиль танца шута, я попыталась сделать шимми, а затем сдалась. Уперев руки в бока, я покачала головой и отругала себя:

— Ты ведешь себя как шут, Бриар.

— Напротив, Принцесса. Это моя работа.

Мои глаза метнулись к краю зеркала. Я замерла, когда шелковый мужской голос произнес:

— Покинут трон.

Оставлен дом.

Она блуждает в тьме тайком.

Весь этот мрак — ее закон.

Увы, принцесса.

Мы здесь вдвоем.

5

Бриар

Доказательство того, что мне не следует танцевать, даже в одиночестве. Я стояла как вкопанная, мои щеки горели от унижения. В зеркале я наблюдала, как он материализовался позади меня.

Дело было не столько в том, что он появился из тени, сколько в том, что он шагнул на свет, словно комната только его и ждала.

Сначала балкон. Затем большой зал. И вот теперь здесь.

Поэт небрежно прислонился к ближайшей стене и согнул одну ногу, заложив ее за другую так, что мысок сапога упирался в пол.

Поза одновременно ленивая и преднамеренная, зловещая и греховная. Дьявол, который держался как танцор.

В любую секунду он мог сменить позу или сократить расстояние между нами. Сделав это, шут мог превратить этот момент в нечто аморальное.

Зеленые глаза блуждали по мне вдоль, поперек и вглубь. Какие бы выводы он оттуда ни извлек, нарисованный ромб, затмевающий половину его лица, казалось, скрывал его мысли. Он вздернул подбородок, и возле его рта образовалась крошечная ямочка.

Его грубость не знала границ, раз он счел приемлемым высмеять королевскую особу на глазах у равных ей, а затем пойти за ней по пятам в недра этого комплекса. Я сцепила руки перед собой и одарила его свирепым взглядом.

Этому повесе нужно было напомнить о его месте и о том, с кем он имеет дело.

Елейным тоном шут произнес:

— Высочество.

— Любезный, — сухо отрезала я, намеренно выбрав обращение, подчеркивающее его низкий статус.

Ответная ухмылка проползла по его лицу, его кривоватый клык высунулся, словно издевка. При виде этого в моей груди произошла тысяча странных вещей. Мой пульс замер, а затем снова забился — и это лишь одна из опасностей.

Он крадучись шагнул вперед. Я вовремя опомнилась, отпрянув от зеркала, чтобы повернуться к нему лицом. Близость подчеркнула его рост и познакомила меня с его ароматом амбры и ветивера.

Я шагнула в сторону, пытаясь увеличить расстояние между нами. Но Поэт продолжал наступать, повторяя каждое мое движение, пока мы не начали кружить друг вокруг друга.

— Желаете, я покажу вам, как это делается? — предложил он.

— Как делается что? — спросила я.

— Как кружиться, извиваться, вертеться. Вы весьма интересно начали.

— Нет, спасибо.

Шут тихо цокнул языком:

— Какая вежливая, чистокровная юная леди. Поблагодаришь меня, когда я с тобой закончу, сладость. Это было бы мне в удовольствие — шут и принцесса, слившиеся в движении, наши тела кружатся и кружатся.

— Меня не интересуют танцы.

— О, поверь мне. Судя по тому, что я видел, никто и не посмел бы предположить, что ты часто вращаешь бедрами.

— А я не терплю, когда за мной шпионят, — огрызнулась я.

— Смею заверить, шуты не шпионят. Им это ни к чему, ибо им нечего скрывать и нечего искать. Люди выдают себя сами, ибо они не так скрытны, как думают. А мы, шуты, тем временем слышим и видим всё, ведь это наше ремесло.

— Я знаю, что ты делаешь. Избавь меня от красивых слов.

— Но я приберег их специально для тебя.

— Ты зря старался. Впрочем, если ты задыхаешься от нехватки внимания, я могу назвать семь дам, которые с радостью проглотят твою прозу.

— Вот как? Я действительно ценю женское общество. Но только семь? Это даже обидно. И раз уж мы заговорили о шпионаже, — закинул он удочку, — полагаю, ты имеешь в виду тех девиц, что пускали слюни из твоего окна, пока ты наблюдала за мной.

Моя правая нога споткнулась. Я представила, как плашмя валюсь на пол, присосавшись к нему, словно морская звезда. Проворный шут протянул руку, чтобы смягчить мое падение, но я восстановила равновесие до того, как его пальцы коснулись моего локтя.

Мы продолжили красться друг вокруг друга. Наши черты множились в зеркалах.

— Принцесса не шпионит, — заявила я. — Она наблюдает.

— Да? Тогда просвети меня, — подбил он. — Что же ты наблюдала из окна?

— Не припомню. Пейзаж отвлек меня.

— Какой пейзаж? Мой или сельский? — сверкнув глазами, плут прикрыл рот рукой и прошептал: — Тщательно выбирай ответ, сладость. Я запоминаю всё, что ты говоришь, на случай, если тебе интересно.

— Мне не интересно.

Словно по отрепетированной хореографии, он остановился. Я замерла на месте, раздосадованная тем, что вообще позволила ему перехватить инициативу.

— Кстати говоря, это, — он покрутил указательным пальцем между нами, — был танец.

— Это не считается. Я не была сосредоточена.

— Именно. И поэтому он удался. — Он склонил голову, и слои темных взъерошенных волос скользнули вслед за этим движением. — Меня зовут Поэт.

— Почему? — спросила я обвинительным тоном.

Он ухмыльнулся. Возникла пауза, во время которой он смотрел на меня, а я ждала. Затем я потеряла терпение:

— Предполагалось, что на вопрос будет дан ответ.

— Я уверен, что так оно и было.

— Я знаю, кто ты.

— Все знают, кто я, — возвестил он, пренебрежительно махнув рукой. — Ужас в том, что Король Базил и Королева Фатима редко представляют меня должным образом на этих гуляниях. Никаких колесниц. Никаких ревущих труб. Никакой помпы и торжественности.

— Никаких фейерверков, — сыронизировала я, притворяясь, будто сокрушаюсь вместе с ним. — Никакого голого эскорта.

Его губы дрогнули.

— Уже теплее.

Я разразилась то ли смешком, то ли насмешкой.

— Ты — подданный Короны. Тебе повезло, что тебя вообще удостаивают представления.

Позже я попытаюсь простить себя за эту бестактность. Моему воспитанию и совести следовало бы знать, что не стоит принижать его положение.

Его взгляд сузился, залитый горячим медно-рыжим светом от пламени факелов. Его ответ растоптал то самое место, где должны были быть мои извинения:

— И с удовольствием, и с мастерством, — он украл мою руку и склонил голову, его дыхание скользнуло по костяшкам моих пальцев, — я решительно больше, чем просто это.

Прикосновение спровоцировало страннейшую реакцию, подхватив меня на океанскую волну. У меня закружилась голова, а внутренности перевернулись.

Поэт, должно быть, заметил эту перемену. Когда его взгляд скользнул с моей руки на мое лицо, обманчивая тень вырезала его черты — истинный портрет темного и лукавого шута. Его пальцы сжались на моих, словно предложение или сделка. Если бы я позволила, эти пальцы могли бы сжать меня и притянуть ближе, и этот танец преобразился бы, и та океанская волна поглотила бы меня.

Я замерла, разрываясь между тем, чтобы отдернуть руку, и тем, чтобы погрузить ее глубже в его ладонь — не для того, чтобы позволить этому незнакомцу втянуть меня в себя, а чтобы втянуть его в себя. От этой мысли я оцепенела. И в то же мгновение волна разбилась.

Хватка шута ослабла, и он выпрямился.

— Ах. Что это такое? Слова покинули тебя, сладость?

Я вырвала пальцы.

— Тебе нельзя обращаться ко мне в подобном тоне.

— Избавь боже. Но, согласен, нужно что-то более подходящее. Сладкая Колючка, возможно? Это лучшее, что я могу придумать так быстро.

— Держись подальше от Элиота.

Ресницы Поэта дрогнули от удивления. Я высказалась слишком вольно. Назвать одного из придворных артистов по имени означало рискнуть раскрыть мою близость с Элиотом. Да будет так, если это необходимо, чтобы защитить его.

Мой противник быстро пришел в себя.

— Ах, Элиот. Создатель мелодий, игрок на лютне, певец судеб. — Поэт изогнул бровь. — Держись от него подальше в каком смысле?

— Он… мой друг.

— Нашла того, кто достоин этого слова, не так ли?

В последующие десятилетия я буду поздравлять себя с тем, что выстояла против такой дерзости. Ему рассказали о моей отчужденности, и он решил проявить по этому поводу наглость.

Что ж. Ну и что?

С другой стороны, как он смеет! Судя по тому, как шут вглядывался в меня, боль, которую я почувствовала, должно быть, раскрылась перед ним, выползая где-то между моими сжатыми кулаками и сжатыми губами. То, что он увидел, стерло веселье с его лица.

— Твоя просьба была серьезной, — произнес он в замешательстве.

— Конечно, она была серьезной, — прошипела я. — Неважно, насколько ты популярен, сколькими предметами можешь жонглировать, сколькими сальто можешь вскружить нам голову, насколько Элиот тобой заворожен или что он знает о твоих распутных прихотях. Ты — бездушный, высокомерный мерзавец, который думает, что может делать все, что захочет и с кем захочет, и верит в свою неуязвимость, потому что его слова покрыты кричащим слоем позолоты. Сердце Элиота бесценно. Он не станет участником бессмысленного соблазнения, иначе я расскажу твоим монархам, как ты приставал ко мне в этом коридоре. Я сама упеку тебя в темницу, а для пущей уверенности найду свою собственную свечу и засуну ее тебе в глотку. Помяни мое слово.

Поэт смотрел на меня, спокойный и задумчивый.

— Хм. Вот теперь мы к чему-то пришли.

— Простите? — требовательно спросила я.

— Какая вспышка от столь непревзойденного идеала утонченности. Я едва ли ожидал обещания отсечь мне яйца, но все же. Ты слышала о смехе? Это была всего лишь забава — то, что я исключил тебя из этой пустяковой любезности на пиру. Если это тебя оскорбило…

— Меня это не волнует. Меня волнует лишь то, чтобы ты оставил моего друга в покое.

— Невозможно, раз уж мы работаем вместе.

— Этим все и ограничится. Ты будешь с ним работать, а не ласкать его. Мы друг друга поняли?

— Как пожелаешь, — признал он. — За исключением одного. Как бы заманчиво это ни было, я не соблазнял прелестного Элиота.

Я опешила.

— Я тебе не верю.

— Мне это совершенно безразлично, Сладкая Колючка.

— Перестань меня так называть. Я запрещаю.

— Нам предстояло развлекать восьмерых монархов, и наш бедолага-менестрель нервничал, как созревший вишневый девственник в свою брачную ночь. Мои шуточки не помогали, поэтому я поцеловал его, чтобы успокоить ему нервы. Врать не буду: его язык был восхитителен на вкус, но в этом вряд ли было что-то сексуальное.

Чопорно я отмахнулась от слов «созревший», «девственник» и «сексуальное». И подумывала проделать то же самое с «вишневым».

— Нервы, — повторила я. — Должно быть, ты шутишь.

Поэт положил ладонь на грудь:

— Кто, я?

— Элиот бренчит для королевских особ с самой юности. Он не нервничает.

— Нервничает, когда выступает бок о бок с придворным шутом Весны перед каждой королевской особой Темных Сезонов. Вы все столь уважаемы, а я сделал себе недурное имя за этот прошедший год. Так много завышенных ожиданий. — Он притворно вздохнул. — Жизнь тяжела. Но во время поцелуя мой член таковым не был.

— Придержи язык, — сказала я, и мои щеки вспыхнули. — Очевидно, шуты видят далеко не всё, если ты не заметил реакции Элиота на тебя.

— Очевидно, ты не знаешь своего друга. Раз уж ты приняла близко к сердцу всё, что он тебе рассказал, а затем поспешно предположила, что он раздвигал передо мной ноги. Я мог бы сказать тебе, что он преувеличивает, этот ходячий романс.

— Тогда тебе следовало бы знать, что он романтизирует поцелуй, — парировала я, выведенная из себя.

— Пустяковый поцелуй, — поправил Поэт, затем пожал плечами. — Моя ошибка.

Это пожатие плечами. Это легкомысленное движение тела, как будто в этом не было ничего важного.

Когда я встретила Элиота в коридоре перед пиром, я подумала, что Поэт сотворил с моим другом какие-то роковые интимные вещи, что он использовал его ради удовольствия. Сомнение проскользнуло мне в голову. Конечно, Элиот неверно истолковал поцелуй и позволил чувствам взять верх. Но мысль о том, что он беспокоился из-за выступления перед королевскими особами вместе со знаменитым Поэтом, не казалась притянутой за уши.

Я знала своего друга. Эмоции овладевали им от одного мгновения к другому. Эпизод с тем рыцарем и потерей Элиотом девственности был тому доказательством.

Но я не знала Поэта. Я не знала, кто он, только кем он был — шутом — и на что это делало его способным.

Он мог лгать. И делать это превосходно.

И, возможно, он обладал способностью читать мысли. В ту же секунду, как мои размышления всплыли на поверхность, он двинулся с места, прогулочным шагом направляясь ко мне, пока моя спина не ударилась о стену.

В один голос мои чувства обострились и растворились. Коридор позади нас померк до кромешной тьмы, и все же мне удавалось слышать, как наши выдохи убегают по его пути. Мои юбки шуршали о его ноги, и все же я не могла точно вспомнить, какое именно платье на мне было.

Поэт опустил голову и ухмыльнулся, словно проницательной маленькой принцессе следовало бы знать лучше:

— Шут не загоняет женщину в угол. Он ловит ее в ловушку посреди комнаты, где ей и самое место.

Сплетя мои пальцы со своими, он вернул нас на прежнюю позицию в центре коридора. Только на этот раз он связал нас, крепко сжав мои ладони своими сильными руками, вытянув наши руки в стороны и продолжив кружиться.

Я повторяла его шаги, слишком ошеломленная, чтобы сопротивляться. Пока мы двигались, эта лживая ухмылка исказилась в нечто куда более порочное.

— Мои вкусы в отношении обоих полов вряд ли являются секретом, — проинформировал он меня. — Но я не жадный ублюдок. У меня есть мораль — по крайней мере, в большинстве случаев. Можно сказать, что я делюсь собой избирательно.

Он повернул нас в обратную сторону. Его плечи подстроились, плавно вращаясь.

— Иными словами, я не трахаю тех, кто носит свой пыл словно солнце, открыто сияя во все стороны. Пользоваться невинными — это то, что я называю коварной, грязной похотью. — Его взгляд оплел мой, словно паутина. — Нет, я лучше буду трахать тех, кто сможет со мной справиться.

Я вырвала свои руки из его хватки.

— Тебе не следует употреблять вульгарные слова в моем присутствии.

— Ты в Весне, — сказал он, как будто это должно было все объяснить.

— Я из Осени, — парировала я, потому что это тоже должно было все объяснить. — Мы ведем себя по-другому, на случай, если тебя этому не учили.

— Что именно ты имеешь против слова «трахать»? Очаровательное слово. У меня вообще фетиш на очаровательные слова.

— Я тебе не доверяю.

— Не припомню, чтобы мне было не насрать, — заметил он. — Но чисто из любопытства, какой у тебя повод сомневаться во мне? Шуты не лгут. Да и зачем нам пытаться? Если я захочу поиметь кого-то, я сделаю это откровенно. Мне нечего скрывать и некому меня остановить.

— Ты маскируешься за стихами. Ты едва знаешь меня, но это не помешало тебе публично высмеять мой характер. Это не вызывает доверия.

Очередная ухмылка, снова этот кривой зуб.

— Опять эти свечи. Ты не хочешь быть здесь, в этом королевстве, с этими людьми. И все же моя шутка заставила тебя почувствовать себя ущемленной. О, но я верю, что ты это заслужила. Мне рассказывали о тебе — правильная принцесса, которую ее осенние подданные уважают, но не обожают. А что до остального, то я видел все своими глазами. Я вижу это прямо сейчас: праведный бунт веснушек, раз за разом умножающийся в стеклянных панелях.

— Зеркала — это просто поверхности. Ты меня не знаешь.

Словно приняв вызов, он прогулочным шагом двинулся вперед. Мой беспокойный пульс подскочил. Я отступила — на один шаг.

Этого было недостаточно. Он попросту проглотил расстояние, словно его и не существовало, словно между ним и тем, за чем он гнался, ничего подобного и быть не могло. Наша одежда соприкоснулась, и этот звук зашипел в моих ушах.

— Дозволь шуту прояснить ситуацию, — прошептал Поэт. — Жила-была принцесса, сотканная из непробиваемых узлов и непроницаемых шипов. Была она тонка, словно перо, с глазами, полными дождя, из страха боли… нет, я перестану рифмовать, ибо это тебе не к лицу.

— Как насчет слащавой дозы вот этого. Принцесса жила среди медных и багровых листьев. Они процветали за пределами ее опрятной спальни, где она хранила свое сердце — непоколебимым, одиноким и в безопасности.

— Ах, но затем, на изобильном пиру в Королевстве Весны, она наблюдала за целующейся парой любовников. Их языки хлестали и красовались. И принцесса хмурилась, несмотря на то, что под ее платьем кипела такая печальная тоска. Ибо под поверхностью она задавалась вопросом: каково это — осмелиться, танцевать и действовать.

Его тембр скользнул вверх по моему позвоночнику. Нити его дыхания зашевелились у моего горла, вызывая рябь по коже. Моя грудь набухла, шелк моего лифа заскользил по жестким заклепкам его куртки. Трение нашей одежды играло на нервах, грубое, но странно возбуждающее — ощущение, от которого я могла либо отстраниться, либо податься ему навстречу.

Взгляд Поэта был той самой тяжестью, которую я почувствовала в большом зале, когда наблюдала за парой, слившейся ртами. Он видел меня.

Когда я сглотнула, эти дьявольские глаза скользнули вниз по моей шее, проследив за судорожным движением, прежде чем подняться к моему лицу.

— Ну-ну. Я заставил тебя разволноваться. — Шут склонил голову ближе ко мне, так что наше дыхание смешалось. — Так знаю ли я тебя? Я близок к истине?

Горячий камень зашипел внизу моего живота.

— То, что ты заставляешь свою речь звучать красиво, еще не делает ее правдивой.

— А то, что ты ответила, еще не делает это ответом. — Я собиралась устроить ему очередную выволочку за эту дерзость, когда шут поинтересовался: — Ты когда-нибудь теряла контроль с кем-то? — Он придвинулся еще ближе, его тон упал на октаву. — Тебе когда-нибудь этого хотелось?

Его интонации просачивались в мои поры. И я не могла вымолвить ни слова.

— Ты когда-нибудь фантазировала о том, чтобы броситься в огонь? — прошептал шут; его зрачки блестели интригой позади ромба, пересекающего его левый глаз. — Ты когда-нибудь представляла себя обнаженной и задыхающейся, сжимающей кого-то столь же необузданного, как и ты? Когда-нибудь раскрывалась для мужчины или женщины, раздвигала себя так широко, чтобы они могли добраться до каждой глубокой, тесной и стонущей части тебя?

Его голос сузился до мурлыканья:

— Желала бы ты познать такой переворот тела? — И когда я могла лишь смотреть на него во все глаза, эта лукавая интонация истончилась, превратившись в едва слышный шепот: — Ты бы позволила себе такое удовольствие?

Эти вопросы погладили мои внутренности. Странное давление запульсировало в моем пупке.

Непроизвольно мои пальцы потянулись, чтобы коснуться лент на его запястье. Я хотела распутать их, почувствовать потертые края подушечками больших пальцев, ослабить узлы и посмотреть, как долго они будут болтаться, прежде чем упасть на пол.

Зрачки Поэта вспыхнули. Черные колодцы расширились и поглотили его радужки за секунду до того, как эти сферы потускнели, словно задутая свеча. И в этот момент защитная тень омрачила его лицо.

Он резко отдернул запястье, уклонившись от моего прикосновения в самый последний момент. Его внешний лоск упал, как занавес, сменившись ядовитым искажением черт. Это выражение лица обещало возмездие, если я перейду эту черту.

— Невежливо трогать то, что тебе не принадлежит, — предостерег он. — Ленты, что я тебе дал, было недостаточно? Хочешь большего от меня? — Его шепот стал глубже, шурша по моим губам, как черный шелк. — Осторожнее с желаниями, Принцесса.

Снова за эту ночь моя рука повисла в воздухе, пустая и отвергнутая в том, что этот незнакомец отказался дать. Жар унижения обжег мою плоть. Этот шут обладал опасным талантом выбивать меня из одной эмоции в другую. Осознание этого погасило любой остаточный порыв к ленте.

Взбешенная, я сдавила ткань своей юбки и протиснулась мимо него. Зеленый подол платья захлестал меня по ногам и зашипел по полу, когда я зашагала прочь. С каждым моим отступающим шагом тяжесть его взгляда продолжала ощущаться на моей спине.

Конечно, единственное, что Поэт хотел мне дать, — это насмешки и обман. Я уже давно знала, что алая лента — от него. И мне хватило ума догадаться о ее назначении.

Любой, кто привлекал внимание Придворного Шута, становился его мишенью. Если принцесса думала, что она является исключением, ей стоило бы подумать еще раз. Эта полоска ткани пометила меня. Это был способ шута выделить прославленную, чопорную принцессу.

Что ж, я не доставлю ему удовольствия думать, будто меня волнуют его выходки или что меня можно пометить. Тем более шуту.

— Доброй ночи, — прошептал дьявольский голос. — Сладкая Колючка.

Я резко затормозила. Впившись каблуками в пол, я бросила взгляд через плечо туда, где шут вальяжно прислонился одним небрежным плечом к стене. Люстры рисовали его силуэт золотым и черным. Панели тьмы закрывали половину его лица, словно на нем была маска, но эти озорные глаза светились сквозь мрак.

Уголок его губ дрогнул. И там, среди сотни зеркал, шут послал мне тысячу дьявольских поцелуев.