Итак, мы были освобождены, но, к несчастью, однажды ночью нас еще раз бомбил немецкий самолет. Совсем рядом с домом, где мы жили, были большие казармы, и перед ними всегда стоял охранник-немец. Теперь их занимали советские солдаты, вход охранял часовой. Через несколько дней после Освобождения я проснулся ночью, пошел в туалет и услышал самолет. Я зажег свет. Еще действовал комендантский час. И я подумал: «Мой свет заметят», – хотя окно туалета выходило на маленький внутренний дворик и снаружи заметить свет было невозможно. Но я уже вообразил себе самое худшее. И тут меня бросило в дверь – а она была из матового стекла, – я пролетел насквозь и оказался в коридоре квартиры, которую мы реквизировали на третьем этаже дома. Я не услышал шума, но понял, что на нас сбросили бомбы. Я слышал, как кричат господин и госпожа Путек, Метек, люди внизу. Мы очутились в полной темноте, нас засыпало землей. В квартире было полно земли. Мы спустились по лестнице в темноте, боясь, что ступеньки могут где-то обрываться. Мы ничего не видели. Мы боялись упасть. И наконец мы спустились достаточно низко, чтобы снова можно было попасть в убежище в подвале. Назавтра мы обнаружили, что на нас упало три бомбы. Одна попала в соседний дом, там убило нескольких человек. Дом был полностью выпотрошен. Наш дом задело той же бомбой, но совсем чуть-чуть по сравнению с тем. Еще две бомбы образовали две воронки на улице, и вся земля от взрыва полетела нам в окна. Их разбило вдребезги. У меня была огромная рана на предплечье, свисал кусок плоти. Меня ранило не шрапнелью, а стеклом, когда я пролетел сквозь дверь. На следующий день я пошел в пункт неотложной помощи – их наскоро устроили в больницах. Мне срезали свисающий кусок плоти и забинтовали бумагой. Тканевых повязок не было.