Вернемся к семье Бухала. Я вспоминаю первый день после моего приезда: дети, особенно маленький Людвик, приняли меня очень хорошо. Мы пошли гулять в лесок. Тогда я впервые увидел грибы, как они росли. Я быстро учился деревенской жизни, даже пас корову, которая принадлежала соседям. У Бухала тоже жила телочка. Вся семья надеялась, что эта корова будет давать молоко. Однажды госпожа Бухала решила, что корове нужен бычок. Она отправила нас с коровой очень далеко. Нас – это Людвика, его сестру Ягу, старшего брата Марцина и меня. Мы шли целый день, чтобы добраться до нужного места. Но корова не захотела бычка. Все были очень разочарованы. Помню, мы вернулись уже ночью. Нам было страшно.

В любом случае за все время, что я был там, эта корова так и не дала молока. Его мы покупали у соседей. Однажды я как раз спускался вниз по склону за молоком и услышал, что меня окликают издали. Я шел по узкой тропинке. Я обернулся и увидел лошадь, которая тащила телегу. Там сидел крестьянин, а рядом с ним – немецкий солдат. Удивительное дело, потому что в этой деревне никогда не видели ни одного немецкого солдата. Я услышал, что меня зовут. Отвернулся. И пошел дальше. Я взял у соседей молоко и забыл об этом происшествии. Через день или два я собирал ежевику вдоль тропинки среди камней и колючих кустов. Нас спасала только ежевика, ну и все, что растет в лесу. Еще в изобилии зрели вишни. Кроме того, вокруг дома росли другие фруктовые деревья – яблони и груши. Летом было много фруктов.

Внезапно я услышал свист и щелчок винтовки. Я обернулся и увидел тележку с теми же крестьянином и немцем, который только что выстрелил в меня. Пуля отскочила от камня. Этот звук я и услышал. Я понесся прочь как сумасшедший, уронив горшок с ежевикой. Я спрятался в лесу и вылез только поздно вечером. И так и не понял, почему они это сделали. Ни немца, ни крестьянина я больше не видел. Я и сегодня не знаю – то ли он выстрелил в меня, потому что накануне я не отозвался на его оклики, то ли просто так развлекался…

В деревне было полно насекомых, которые постоянно жрали нас: блохи, клопы, вши. А спреев от них тогда еще не было. Мы постоянно вели борьбу со всем этим микроскопическим миром подручными средствами. Думаю, что раньше такой и была жизнь. Муку мы тоже делали сами. У нас была небольшая мельничка, которую вращали вручную. Круглый камень с отверстием, куда кидали зерно, а потом крутили с помощью деревянной палки, доходившей до потолка и позволявшей провернуть камень. Мука высыпалась в отделение под камнем. Затем из нее делали хлеб и пекли его в печи, похожей на нынешние печи для пиццы. Вот так жили в Высокой.

Мать семьи Бухала, конечно, знала, что я еврей, остальные – ни старик, ни дети – нет. И конечно, не знали дети соседей, с которыми я иногда играл.

Мы не мылись вместе. Никто и никогда не обнажался перед другим человеком. Во всяком случае в то время и в том обществе – никогда. Не было никакой необходимости обнажаться. Впрочем, этому уделялось большое внимание. Каждый мылся в хлеву.

Надо сказать, что весь дом состоял из хлева, кухни и одной комнаты. И еще крошечного сарайчика, где я иногда спал. Там хранили зерно, яблоки, всякие продукты. В основной комнате спали мы, трое детей. А в кухне – мать и старики.

Утром меня будил религиозный гимн госпожи Бухала. Она пела псалмы. Мы все вставали. В первое утро это оказалось неожиданно. Бывало, что жизнь там была крайне тяжела, но меня это нисколько не огорчало. Дети привыкают ко всему быстро. Они грустят, когда разлучены с родителями. И страдания мне причиняло именно это – тогда я думал о том времени, когда мы снова будем вместе, круглые сутки. Даже во сне я думал об этом.

Что до Аннетт, она попала в Освенцим, в концлагерь. Насколько я понимаю, она пережила два лагеря. Мою мать тоже отправили в Освенцим, но в той колонне, которая вела депортированных сразу в газовую камеру. Аннетт была моложе, и ее, по всей видимости, отобрали для работы. После Освобождения она отправилась напрямую во Францию и больше никогда не возвращалась в Польшу.