– Тревога! Тревога! – кричит он.

Только-только рассвело, и каноники собираются на богослужение в западном крыле клуатра. На его крики они реагируют как стадо коров на лающую собаку. Только декан делает шаг ему навстречу.

– В чем дело, брат Томас? – Подбоченившись, он сердито смотрит на него.

– У стен монастыря всадники, – объясняет Томас. – Они вооружены. Собираются напасть.

Декан мгновенно приходит в движение, словно ждал этих известий.

– Брат Джон! – рявкает он. – Брат Джеффри! Заприте центральные ворота. Брат Барнаби, созывай послушников, звони в колокол! Бей в набат. Брат Ательстан, скажи приорессе, чтобы надежно заперли боковые ворота в сестринскую половину и закрыли ставни на всех окнах. Пусть соберет сестер в часовне. Брат Ансельм, принеси приору в секретарий[16], трость[17], чернила и бумагу. Брат Уилфред, вели конюху седлать лошадь. И позови сюда брата Роберта.

Трем каноникам надлежит принести книги из библиотеки в секретарий, двоих посылают в кладовую за топорами, дабы они были готовы открыть бочку и вылить вино, если в стенах приората пробьют брешь. Колокол на колокольне разражается тревожным звоном.

– Сколько их, брат? – осведомляется декан.

– Я видел четверых, хотя одному не поздоровилось.

– Твоих рук дело?

Томас медлит с ответом. Не хочет упоминать двух сестер.

– Моих, брат, да простит меня Господь.

– Молодец, – хвалит его старый солдат. – Я уверен, Он найдет в Своем сердце прощение для тебя.

Приор стоит перед окованной железом дверью секретария, моргает и хмурится, слушая тревожный звон. На нем только альба[18], седые волосы вокруг тонзуры всклокочены.

– Брат Стивен, почему так звонит колокол?

– На нас готовится нападение, святой отец. Брат Томас за воротами столкнулся с вооруженными людьми.

Приор переводит взгляд на Томаса.

– Что им надо?

– Их командир грозился взять в кольцо приорат и убить меня.

– Наша сестра-приоресса предупреждена? – уточняет приор у декана. – Хорошо. Окна и ворота все надежно заперты?

– Все сделано, святой отец. Правда, за помощью в Корнфорд я еще не послал.

Приор принимает задумчивый вид.

– Трудно сказать, как лучше поступить, – молвит он, скорее обращаясь к самому себе, нежели к декану или Томасу. – Я не уверен, что сэр Джайлз готов выполнить свои обязательства в отношении нашей обители.

Брат Ансельм приносит трость с чернилами, и приор принимает решение.

– И все же, – произносит он, беря перо и бумагу, – давайте напишем. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Брат Роберт доставит письмо.

Приор кивает, и декан отдает распоряжение Томасу:

– Том, поднимись на колокольню, посмотри, там ли еще эти люди.

Томас спешит через секретарий в неф, где брат Барнаби резко дергает за веревки. Прежде Томас никогда не взбирался по этой лестнице. Деревянные башмаки скользят по перекладинам, и он так крепко держится за ее боковины, что кусочки коры отлетают и, медленно вращаясь в воздухе, падают на стоящего внизу Барнаби.

– Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…[19]

Преодолев почти сто ступеней, Томас через люк выбирается на грубо отесанный деревянный пол, усеянный птичьим пометом. Его оглушает бой раскачивающегося прямо над ним колокола. Он ползком пробирается к окну с заснеженным подоконником, смотрит вдаль.

Никого и ничего.

За стенами приората над болотами поднимается рассветная хмарь – плывет молочная пелена, в которой растворяется граница между землей и небом. В этой белой мгле темнеют лишь голые ветви боярышника, хотя местами под порывами морозного ветра клубится туман, и в редеющей наволоке проступают неясные очертания, которые тотчас же исчезают.

Томас осматривает округу из других окон башни, расположенных по сторонам света: картина везде одна и та же. Всадников нигде не видно. Внизу отворяются и быстро закрываются ворота для нищих, впуская многочисленных послушников, которые по зову колокола идут в монастырь из окрестных хозяйств.

Наконец колокол затихает, но в ушах Томаса все еще стоит звон.

– Брат Томас! – окликает его декан из внутреннего двора. – Видишь что-нибудь?

– Нет, ничего, брат!

Снизу доносится цоканье железных подков идущей по двору лошади, на которой восседает недовольный брат Роберт.

– Дорога свободна? – снова кричит декан.

Томас отвечает не сразу. Ждет, когда брешь в тумане – окно, в которое он видит простирающиеся внизу заснеженные поля, – достигнет дороги, пролегающей по грунтовой насыпи. Наконец в просвете появляется дорога. На ней только следы давних путников, которые в следующее мгновение снова накрывает белая мгла.

– Никого, – сообщает он.

Декан подает знак открыть ворота, и брат Роберт на лошади выезжает из обители. Декан вслед осеняет его крестным знамением. Ворота захлопывают, запирают на засов. Томас смотрит, как Роберт, горбясь, опустив голову, удаляется по дороге и исчезает в тумане.

Впервые оказавшись на колокольне, Томас видит приорат с высоты птичьего полета. Стена разделяет обитель на две половины – мужскую и женскую, которые сообщаются между собой через вращающееся окно в оконном доме – встроенном в стену восьмиугольном кирпичном здании. Надзор за этим окном возложен на самого старого каноника общины. Оно зарешечено, чтобы братья и сестры не видели друг друга. Через него монахини передают каноникам пищу и выстиранное белье. Подобное окно, только меньшего размера, есть и в стене, разделяющей на две половины неф. Через него во время мессы передаются освященные хлеб и вино – Тело и Кровь Христовы. Таким образом, можно сказать, две общины кормят друг друга.

Брат Барнаби идет по двору и машет Томасу – выражает дружеское участие. Томас невольно улыбается. Из всех братьев в монастыре он наиболее близко сошелся с Барнаби. Тот – добрый малый, сын торговца шерстью. Правда, от пива постоянно пьянеет и язык не может держать за зубами – любому готов выболтать почти все, что знает.

Томасу вспоминаются события ранних утренних часов. Он услышал, что по дороге едут верховые, лишь тогда, когда те пришпорили коней. Повинуясь инстинкту самосохранения, он припал к земле, а когда все-таки поднялся, увидел двух монахинь. И снова инстинктивно хотел отвести взгляд, подчиняясь установлениям святого Гильберта, но почему-то не отвернулся – этого он не мог объяснить даже самому себе.

Что заставило его кинуться к всаднику – к всадникам? Непонятно. Это было безумие. Он иллюминатор, рисовальщик. Он привык сидеть, склонившись над псалтирью, и наносить контуры рисунков, грунт, чернила, краску, шлифовать расслаивающиеся золотые пластины. Это его работа, его сущность.

И все же тогда его охватила дикая ярость, и с того момента, как он покинул укрытие и метнул боевой посох, Томас знал, что его оружие достигнет цели – ударит в наездника, и ударит сильно.

Он вспоминает угрозы всадника, которыми тот сыпал из-за ворот, пытаясь донести до них нечто большее, нежели ужасающие подробности задуманной расправы, – нечто такое, что делало его угрозы еще более пугающими. Но вот что? Какие слова он употребил, в какой последовательности? Томас напрягает память. Бесполезно.

Он затруднился бы сказать, долго ли находится на башне, стоя на коленях под колоколом. Привычный ход жизни в монастыре нарушен, богослужения не совершаются. Каноники заняли позиции у стен, монахини прячутся в церкви.

Томас задумывается о двух сестрах. Он видел лицо лишь одной из них – той, что швырнула ведро. Оно было свирепым – иначе не скажешь. Вторую монахиню он мог бы узнать только по ее восхитительным четкам. Томас не посмел открыто рассматривать ее. Это первые женщины, что попались ему на глаза за последние пять лет.

Вскоре у него от голода сводит живот, он чувствует острую потребность облегчиться. Уже собирается крикнуть, чтобы его сменили на колокольне, и осекается. Его ухо улавливает необычный шум.

Что это? Ветер? Нет. Шум – ритмичный барабанный бой – доносится издалека, с восточной стороны. Из-за тумана ничего не видно, но шум, теперь уже непрерывный, приближается, звучит громче, крепчает, напоминая… что? Скрежет, скрип, лязг, все вместе.

А потом он видит и источник шума.

Сначала кажется, будто дорога уплотняется, темнеет, становится более выпуклой, потом туман, плывущий над болотистой пустошью, ненадолго рассеивается, и Томас вздрагивает, замечая всадника.

Тот на мгновение появляется и исчезает. Томас начинает сомневаться в себе. Обман зрения?

Нет. Вон опять его силуэт. Менее отчетливый, но вполне зримый.

Затем всадник снова выступает из тумана. На этот раз он довольно близко, и Томас различает детали. Конь серой масти. Красный плащ. Следом на ломовой лошади трясется великан. За ним катит повозка, груженная сеном. За повозкой еще два всадника едут бок о бок. За этой парой череда других. Томас сбился со счета. Хвост колонны теряется в тумане. Она может быть сколь угодно длинной.

На всех воинах одинаковые белые накидки. Некоторые вооружены длинными копьями, у других за плечами боевые молоты и билли[20]. Один всадник держит знамя, висящее замерзшими складками.

Томас пытается сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Он вскакивает на ноги, хватается за язык колокола и принимается бить им по его медной стенке.

Во дворе появляется декан.

– Идут! – кричит Томас. – Целое полчище!

– Сколько?

– Не сосчитать. Много сотен.

Декан как будто съеживается. Томас отворачивается. Если б он не узнал всадника в красном, тогда еще можно было бы надеяться, что солдаты проедут мимо, что они держат путь куда-то в другое место. Но нет, вон он, верхом на коне серой масти, а за ним великан. А в повозке на соломе, теперь видит Томас, лежит какой-то парень. Зажимает лицо руками, конвульсивно дергаясь при каждом толчке.

Всадник в красном пришпоривает коня, отделяется от колонны и исчезает из поля зрения Томаса за стеной привратницкой. Слышатся крики. Потом послушники, охраняющие вход в монастырь, оборачиваются к декану – ждут его распоряжений. Томас слов не разобрал, но декан вдруг словно цепенеет. Потом жестом велит открыть ворота, и послушники принимаются отодвигать засов.

Что они творят? Глупцы.

– Остановитесь! – кричит Томас. Никто не поднимает к нему головы. Про него забыли.

Ворота распахиваются, пропуская в монастырь всадника в красном и великана. Послушники пятятся, всадники останавливаются во дворе перед привратницкой. Сидят, молчат. Потом к ним выходит приор, и первый всадник, перенеся ногу через седло, спешивается, но как-то неуклюже. Ранен? Всадник с минуту что-то говорит приору, жестикулирует, один раз касается своего лица. Приор напряженно внимает ему, потом оборачивается и обращается к декану. Тот качает головой. Затем поднимает глаза к колокольне, где стоит на коленях Томас. Великан выходит из ворот и мгновением позже возвращается, ведя под уздцы лошадь, впряженную в повозку.

Потом появляется инфирмарий. Он подходит к задку повозки, взбирается на нее, склоняется над лежащим на сене парнем, трогает повязку. Парень корчится от боли. Инфирмарий жестом подает знак, и один из послушников бежит в лазарет.

Томас продолжает наблюдать, не понимая, что происходит.

Первый всадник следует за приором в альмонарий, дверь за ними закрывается. Мгновение спустя приор выходит и что-то говорит ожидающему снаружи декану. После тот кричит Томасу:

– Брат Томас! Давай сюда. Нужны твои показания.

Томас ощупью пробирается к люку и начинает спускаться. Ряса его испачкана птичьим пометом, сердце сбилось с ритма. Он чувствует слабость во всем теле, едва не падает с лестницы. Ноги то и дело соскальзывают с перекладин.

Декан ждет его во внутреннем дворе.

– Во что ты ввязался, брат? – спрашивает он. – Приехал сэр Джайлз Райвен, а в повозке лежит его сын. Говорит, утром на него на дороге напал каноник. Это мог быть только ты.

– Бог свидетель, – качает головой Томас, – я не сделал ничего плохого.

Не отвечая, декан ведет его за собой через двор под взглядами остальных каноников, которые жестами передают друг другу сообщения, так что слух быстро распространяется по всему монастырю. Томас с трудом переставляет ноги. Вдвоем они минуют великана, наблюдающего за ними ничего не выражающим взглядом. Декан стучит в дверь альмонария, они входят.

Сэр Джайлз Райвен греется у недавно растопленного очага, в его руке дымится чаша с чем-то горячим. Томас, привыкший видеть тонзуры и выцветшие будничные монашеские облачения, Райвена воспринимает как нечто диковинное. Его короткий, подбитый мехом плащ цвета лепестков розы на солнце алеет в сумраке; синие штаны пошиты из шерсти тонкой выделки. Голенища кожаных сапог для верховой езды подвернуты до колен; на боку висит меч.

Ростом он такой же высокий, как приор, но гораздо плотнее и мускулистее. Волосы коротко подстрижены над ушами. Бедра крепкие, как это присуще тем, кто много времени проводит в седле; плечи широкие. Он стоит, непрестанно приподнимаясь на носках – готов в любое мгновение сделать выпад.

Райвен поворачивается к Томасу. Кожа у него обветренная, покрасневшая оттого, что он часто бывает в разъездах; зубы испорчены сластями и сушеными фруктами, которые доступны лишь богатым. На щеке синяк, один глаз распух и почернел, второй – темный, непроницаемый.

– Это брат Томас, милорд. – Руки приора взметнулись к наперсному кресту на груди. – Сегодня утром он был за стенами монастыря.

– Хм-м-м… Надо же, а на вид не очень грозный, да?

– Нет, милорд. Он иллюминатор. Его талант – дар Божий. Он изготавливает псалтирь невиданной красоты.

Крякнув, Райвен осушает и ставит на стол свою чашу.

– Пожалуй, лучше сразу его убить, чтоб время зря не тратить, – говорит он.

У приора от испуга вытягивается лицо.

– Разве мы не должны установить истину? – спрашивает он.

– Не вижу смысла, – отвечает Райвен. – Я верю своим глазам.

– Хм… кхе… брат Томас, – начинает приор, почти лопочет, – сэр Джайлз Райвен утверждает, что сегодня утром на дороге за нашими стенами на него и его людей напал грабитель. Этот грабитель был в облачении каноника нашего ордена, и он со своими сообщниками – об этом мы поговорим позже – серьезно ранил его сына Эдмунда.

Так это его сын. Вот в чем дело. Вот почему его угроза была столь зловещей. Томас стоит в молчании, как и подобает канонику ордена святого Гильберта. Приор не смеет взглянуть на него. Райвен потирает ладони над очагом, в котором огонь разгорается сильнее.

– Итак? – вопрошает приор. – Тебе есть что сказать в свое оправдание?

– Это ложь, – выдавливает из себя Томас, едва ворочая языком.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – улыбается Райвен.

Томас не знает, как ответить так, чтобы не оскорбить его и не усугубить свое положение.

– Да, – наконец молвит он.

– Так-так, – прицокивает языком Райвен. – Так-так.

Приор собирается что-то сказать, но, не придумав ничего стоящего, поджимает губы. В помещении как будто темнеет. Райвен подливает себе вина.

– А теперь послушай, что будет дальше, – говорит он. – Если сегодня мой мальчик умрет, я велю Морранту – тому верзиле, что ждет за дверью, – на рассвете выколоть тебе глаза и вырвать яйца, а потом ты будешь предан огню. Тебя подвесят над костром посреди монастырского двора, чтобы все монахи видели, как ты горишь и воняешь.

– Но, сэр, он духовное лицо, – робко возражает приор. – Член монастырской общины. Его должен судить церковный суд.

Райвен отмахивается от него:

– У меня нет времени на ваши церковные суды. Я еду в Ковентри, где меня ждет королева. Прослежу за тем, чтобы к завтрашней обедне он получил по заслугам, и поеду дальше.

– А ежели ваш сын выживет? – спрашивает декан, чувствуя, как в нем затеплилась надежда.

– Если мой мальчик выживет, – не сразу отвечает Райвен, – это будет радостное событие, и по случаю его чудесного избавления я потребую удовлетворения в судебном поединке[21]. Что скажешь на это, брат-монах? Тебе будет оказана честь, ты умрешь как солдат, а вы, святой отец, убедитесь, что правосудие Божие свершилось.

Приор не знает, что сказать, и в ответ лишь открывает и закрывает рот, как рыба. Он бросает взгляд на Томаса и кивает.

– Так тому и быть, – шепчет он.

Колокол на церковной башне снова звонит, медленным размеренным боем оповещая общину, что все хорошо, порядок восстановлен. Но Томас знает, что за считаные мгновения приор приговорил его к верной смерти.

– И разумеется, – улыбается Райвен, – я должен сдержать обещание, которое дал тем двум сестрам, не так ли, брат-монах?

В сопровождении декана Томас покидает альмонарий и идет по двору к конюшне, которую в монастыре используют и как темницу. Декан оставляет ему кружку эля и, удрученно качая головой, запирает дверь. Остаток дня Томас проводит в молитвах, стоя на коленях. Пытается просить Бога о выздоровлении юного Эдмунда Райвена, но каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он видит лицо приора в тот момент, когда старик принял решение в пользу отца юноши. И невольно сжимает кулаки. Как можно так дешево продать свою душу? Так безропотно? Не сказав ни слова против?

Спустя некоторое время после вечерни зарядил дождь. Томас не сразу это понял, ибо стука дождя по черепице не слышал с осени, примерно со Дня святого Мартина, когда выпал первый снег. Дождевая вода просачивается в конюшню, и он вынужден всю ночь стоять на мокрой соломе.

К утру в животе урчит от голода, во рту пересохло. Шаркая по грязной соломе, он доходит до стропил, лезет под самую крышу, к зарешеченному окошку. Ничего интересного не видит – только рассвет и дождь. Он спрыгивает на пол и продолжает кружить по конюшне: три больших шага в ширину и десять – в длину.

Через какое-то время декан приносит глиняную миску похлебки из бобов и рыбы и кожаную кружку эля вместе с черным хлебом четырехдневной давности.

– Как он? – спрашивает Томас.

– Выживет. Глаз потерял, но, по словам инфирмария, жить будет.

– Хвала Господу, – испускает вздох облегчения Томас.

– Да, – говорит декан, – славь Господа. И на вот, ешь.

Томас принимается черпать суп. Колокол на башне опять звонит, призывая каноников в часовню. Он поднимает от миски глаза. Странно, что жизнь продолжается, как обычно.

– Брат Томас, позволь дать тебе совет, – начинает декан, усаживаясь на корточки рядом с ним. Он уже далеко не молод, ему, должно быть, лет тридцать пять, и колени у него хрустят.

– Спасибо, брат Стивен, – отвечает Томас, проглатывая кусок хлеба. – Добрый совет мне не помешает.

– Ты должен бежать.

– Бежать?

– Бежать из монастыря. Сегодня же утром, когда все будут на собрании.

– Почему?

– Ты не соперник сэру Джайлзу Райвену. Он солдат. Всю жизнь только и делает, что воюет. Он не владеет пером так, как ты. Не знает, как полировать золото. Все, что он умеет, – это драться. А ты как раз этого не умеешь.

Томас сдавленно сглатывает комок в горле.

– Но если я не выйду на поединок с ним, тогда правосудие Божие не свершится.

– Правосудие Божие, – фыркает декан, поднимаясь во весь рост. – Что есть правосудие Божие? Знаю, брат Томас, как тебе сейчас тяжело, – продолжает он, не давая Томасу и рта раскрыть, хотя видно, что тот хотел бы что-то сказать. – Знаю, что обстоятельства против тебя, хотя твоей вины в том нет. Но времена теперь смутные. Правосудие ничего не стоит. За воротами обители хаос, а приор печется о безопасности монастыря и нуждается в покровительстве такого человека, как Райвен. Он ни в чем не может ему отказать. Любое желание Райвена для него закон.

– Любое?

– Любое.

– Значит, и в этих стенах нет справедливости.

– Брат, будь я приором, – вздыхает декан, – я сказал бы тебе: ежели Бог на твоей стороне, тебе нечего бояться, ты победишь, и справедливость восторжествует. Но я не приор. У меня нет его уверенности. У меня нет его веры. И я знаю таких людей, как Джайлз Райвен.

Томас жует хлеб, а декан продолжает:

– Возьми посох, одежду, еды, сколько унесешь, и беги отсюда. Прихвати с собой свою псалтирь, о которой все говорят. Возвращайся туда, откуда пришел. К своей семье.

– Нет у меня семьи, – отвечает Томас. Он думает о своем отце: умер. Думает о матери: умерла. Думает о сестрах: тоже на том свете. Думает о брате, влачащем жалкое существование на крестьянском дворе под сенью того огромного гранитного утеса. Брата он всегда любил, но между ними встала его жена, и все трое поняли, что рядом с ними будущего у Томаса нет.

– Тогда попробуй вступить в другой орден, – советует декан. – Любой аббат с радостью примет тебя.

– Они сразу поймут, что я монах. Решат, что я вероотступник.

– Значит, тебе остается одно – обратиться к верховному приору, – говорит декан. – Принеси ему свою псалтирь. Покажи свое искусство. Объясни свои обстоятельства. Он дарует тебе справедливость.

– Где его найти? – спрашивает Томас, поразмыслив.

– В Кентербери.

Томас слышал о Кентербери, но не представляет, где находится этот город.

И потом, почему он должен бежать? Ежели с ним Господь?

– А как же промысел Божий? – спрашивает он.

Потеряв терпение, декан забирает у Томаса хлеб и почти пустую миску с супом.

– Господи помилуй. Брат Томас, ты упрям как осел, зря только хлеб сейчас ешь. Ведь умрешь быстрее, чем пища пойдет тебе на пользу.

Томас поднимается на ноги.

– Не сердись на меня, брат, прошу тебя.

Декан смотрит на Томаса и, немного поразмыслив, принимает какое-то решение.

– Ладно, – говорит он, отдавая ему еду. – Ты прав. Доедай. Силы тебе понадобятся.

– Спасибо, брат, – благодарит Томас.

– Мне пора. Люди Райвена расположились лагерем в полях и требуют, чтобы мы кормили их, отдали то немногое, что у нас есть. А приоресса прислала весточку, что одна из монахинь скрылась.

Томаса охватывает страх. Наверное, он прощается с деканом навсегда, видит его в последний раз.

– Ты добрый человек, брат, – произносит он. – Да пребудет с тобой Господь.

– И с тобой тоже, брат. Боюсь, очень скоро тебе понадобится его поддержка.

Декан уходит, оставляя дверь незапертой, но Томас не двигается с места. Для себя он уже все решил. Он встретит лицом к лицу то, что суждено, и, с Божией помощью, выдержит испытание.

Некоторое время спустя собрание каноников заканчивается, дверь в конюшню снова отворяется. В проеме стоят брат Джон и брат Барнаби. Они расстроены, что Томас не сбежал.

– Пойдем с нами, – говорит Джон. – Приор послал за тобой.

Начинает медленно бить колокол – в ритме похоронного звона, и у Томаса мелькает мысль выказать неповиновение. Он уже с тоской думает о тех часах, что провел в конюшне. Но потом все же следует за братьями-монахами по мощеному двору в северное крыло клуатра. Дождь растопил снег, и теперь вокруг все серым-серо.

Остальные каноники собрались в восточном углу – кучка черных туник и белых наплечников на фоне серых стен. Джайлз Райвен с непокрытой головой стоит посреди внутреннего двора, будто хозяин. Упражняется, размахивая мечом с черным лезвием, разминает могучие плечи, разогревает правую руку, со свистом разрубая воздух своим клинком.

Томас с удовлетворением отмечает, что щека у него синевато-багровая, один глаз распух, почти закрыт после вчерашней стычки.

Рядом с Райвеном, чуть в стороне, высится великан. В одной руке у него ужасный полэкс[22], в другой – два новых боевых посоха. Он на полторы головы выше и вдвое шире любого, кто есть во дворе. Его тронутые сединой волосы до плеч длинными космами падают на воротник засаленного кожаного плаща. И он по-прежнему босой, как самый презренный из селян. Завидев Томаса, великан заходится зычным раскатистым хохотом. Райвен прекращает свои упражнения и поворачивается.

– Брат-монах! – кричит он, насмешливо кривя губы, но улыбается вполне искренне. – Хорошие вести.

– И что это за вести? – спрашивает Томас. Он и не подумает удостоить Райвена вежливого обращения «сэр».

– Хорошая новость в том, что мой сын будет жить, – отвечает Райвен. – Но есть и плохая: ты жить не будешь.

Великан хохочет громче. Его смех подхватывают еще двое, сидящие на стене. На одном такой же белый нарамник[23], какой был на сыне Райвена. На нарамнике – знак отличия в виде черной птицы, похожей на ворону. По нижнему краю – орнамент в черно-белую клетку, повторяющийся на квадратном полотнище знамени, которое закрепил на стене его напарник в толстом синем плаще, длинных сапогах и темном головном уборе. Оба вооружены мечами. У обоих в руках кожаные кружки, а рядом брат Джонатан держит наготове для них кувшин с чем-то горячим.

Приор с деканом стоят вместе в дальнем конце двора. С ними брат Ательстан. Он что-то говорит, они его слушают, а сами не сводят глаз с Томаса. У декана вид сердитый – вероятно, гневается из-за того, что Томас не сбежал. Приор выглядит осунувшимся, словно всю ночь глаз не сомкнул, а его очки, которые Томас некогда воспринимал как признак учености, теперь выдают в нем слабого человека. Старик поворачивается к Ательстану. Тот ждет ответа на какой-то заданный вопрос.

Декан отделяется от них и идет по двору к Томасу, выполняя обязанность, которую постыдился взять на себя приор.

– Твой обвинитель выбрал оружие, которым тебе предстоит драться, – говорит он.

– Боевой посох, – вмешивается Райвен, кивком веля великану вручить Томасу один из заостренных шестов. – Полагаю, ты имеешь о нем представление, брат-монах? Оружие простое. Два конца. Средняя часть.

Великан бросает Томасу посох. Он ловит его, вонзает в землю и ждет. В детстве и отрочестве они с братом частенько дрались на посохах, и с этим оружием он умеет обращаться. Ему известны приемы, хитрости, думает Томас и, глядя на заплывший глаз Райвена, немного приободряется. Не отдавая себе отчета, снимает верхнее платье с капюшоном, подбирает полы туники, как это делают крестьяне, работающие в поле.

– Ну что, начнем? – Райвен отдает меч великану и забирает у него второй посох.

– Сначала надо произнести молитву, сэр, – просительным тоном напоминает ему приор, наконец-то найдя в себе смелость если и не противостоять воле Райвена, то хотя бы потребовать соблюдения порядка.

– Ладно, приор, – вздыхает Райвен. – Только побыстрей.

Все преклоняют колени, и приор начинает читать «Отче наш». Закончив эту молитву, он делает вдох, собираясь продолжить чтением «Аве Мария…», но Райвен прерывает его.

– Благодарю, приор, – говорит он, выпрямляясь во весь рост, – этого достаточно. Ну что, теперь за дело? Ввиду отсутствия формальных договоренностей предлагаю присутствующим отойти в стороны, а мы будем драться до победного конца. Впрочем, перед тем как ты умрешь, я позволю приору причастить тебя перед смертью, дабы ты отправился в последний путь с необремененной душой. Договорились? У тебя есть что добавить, брат-монах?

– Только то, что это не правосудие, – отвечает Томас.

– Не правосудие, брат-монах? – восклицает Райвен в притворном изумлении. – Не правосудие? Однако сейчас мы здесь с тобой равны перед Богом.

– Вы обученный рыцарь.

Именно так отозвался о нем декан. Райвен бочком приближается к Томасу, поигрывая в руке посохом, чтобы оценить качества своего оружия.

– Вероятно, всемилостивейший Господь знал, что на мою долю выпадет нечто подобное, а? Вероятно, это Он наказал моему отцу обучить меня владению оружием? Не иначе. Вероятно, Он ведал, что ты окажешься жалким грешником, и потому создал твоего отца трусливым человечишкой, который скорее мог научить сына разве что со свиньями совокупляться, но только не драться, как подобает мужчине?

– Мой отец погиб во Франции, сражаясь с французами при Форминьи[24].

– В самом деле? – Райвен расправляет плечи. – Сочувствую. Но не ты один потерял родителя на войне. Мой отец погиб при Сент-Олбансе[25].

При упоминании Сент-Олбанса Райвен резким движением кисти выкидывает вперед посох, так что его наконечник сверкает у самого носа Томаса. Тот не шелохнулся.

– Я каноник ордена Гильберта Семпрингхемского, – говорит Томас. – Если меня собираются судить за преступление, которого я не совершал, значит, я должен предстать перед церковным судом. А вот это не суд. Это насмешка над правосудием.

Райвен с выражением притворного разочарования на лице опускает посох. Великан снова разражается хохотом.

– Я не могу драться с тобой, брат-монах, – говорит Райвен, – пока ты не ударишь первым. Хм, как бы заставить тебя вступить в бой? Над тобой и папашей твоим я поглумился. По матушке твоей пройтись, что ли? Что можно о ней сказать? Блудливая сучка, щенящаяся в канаве? Нет-нет, сдается мне, это ложный путь.

Томас качает головой, но не негодующе, а с сожалением. В то же мгновение наконечник посоха Райвена застывает почти у самого его правого глаза. Томас моргает.

– Не прошибло, – отмечает Райвен, опуская посох. Он поворачивается к Томасу спиной и отходит. Затем щелкает пальцами. – Ну конечно! – восклицает он, снова поворачиваясь. – Как же я сразу не подумал?! Лаузер!

– Да? – отзывается один из сидящих на стене.

– Четки. – Райвен опять щелкает пальцами и вытягивает руку ладонью вверх. – Дай сюда четки.

Лаузер достает из-под плаща четки и бросает Райвену. Тот еще не успел их поймать, а Томас уже понял, чьи они.

– Где вы их взяли? – спрашивает он. Горло сдавило, в ушах зашумело.

– О, думаю, ты и сам знаешь, не так ли, брат-монах? Нашел сегодня утром. Сразу как солнце встало. Не скрою, она сопротивлялась, но поначалу они все так. И ей понравилось. Но Моррант у нас пылкая натура, правда, Моррант? Бывает, не справляется с собой, да?

Великан хохочет, самодовольно кивает.

Посох в руках Томаса вдруг становится легким, подобно тому как это было накануне. Охваченный праведным гневом, он ощущает прилив сил и наступает на Райвена, замахиваясь посохом.

Райвен отступает, уклоняясь от удара. Со смехом сует четки под рубашку. Говорит:

– Ну вот, теперь ты готов драться.

Первый удар – справа, низкий, мощный, невероятно стремительный, – отсекая посох Томаса, приходится ему по колену. Ногу пронзает боль. Следующий удар Райвена не достигает цели: Томас успевает отпрыгнуть назад, и посох его противника разрезает воздух – вжих.

– Ха! – смеется Райвен. – Неплохо, брат-монах. А ты, значит, проворнее своего отца, да?

Он еще не договорил, а Томасу уже приходится поднять свой посох, чтобы перехватить очередной удар. Он кряхтит от напряжения, но деревянные башмаки скользят по земле. Он падает на колени. Райвен бросается вперед, пинком в грудь заваливает Томаса на спину и усаживается на него верхом. Томас вовремя поднимает посох, не давая Райвену своим оружием сдавить ему горло. Правда, он прижат к земле. А Райвен – плотный мужчина с изрытым оспой лицом. От него разит вином и солониной. В заплывшем побагровевшем глазу едва виднеется красное глазное яблоко. Томас взбрыкивает, локтем бьет по ушибу Райвена и, резко вскидывая колено, сбрасывает его с себя. Тот с кряхтением откатывается в сторону.

Томас резво вскакивает с земли, но Райвен проворнее. Снова атакует, не давая Томасу твердо встать на ноги. Но это ложный выпад, и Томас, пытаясь посохом предотвратить удар, снова оказывается на земле – лицом вниз на мокрой траве. В голове звенит.

– Разве это противник? Даже неинтересно, – слышит он голос Райвена и затем чувствует подошву его сапога на своей шее. Какое-то мгновение он не может пошевелиться, не знает, как быть. Смотрит на приора. Тот таращится, раскрыв рот. Декан хмурится, стискивая кулаки.

Затем Томас ловко изворачивается, будто угорь, хватает Райвена за пятку другой ноги и дергает за нее. Взревев от неожиданности, тот плашмя плюхается на землю. Томас быстро поднимается, но Райвен действует на опережение. Томас чувствует слепящую боль над ухом и опять грохается на траву.

На этот раз он перекатывается, подбирает посох и быстро встает на ноги, отражая очередную атаку – простой рубящий удар сверху и еще один, боковой, другим концом посоха, нацеленный ему между ног.

По-прежнему улыбаясь, Райвен снова взмахивает посохом, но Томас, заметив его маневр, делает шаг вперед. Концом своего посоха он смягчает удар и затем бьет сам – словно граблями проходится своим оружием по пальцам Райвена.

Оба отступают в стороны.

Улыбка сошла с лица Райвена. Томас чувствует запах собственной крови.

Райвен снова нападает – стремительная череда отвлекающих взмахов, потом два точных удара. Первый Томас отражает, второй – не успевает. Райвен посохом цепляет Томаса под мышкой, одним натренированным движением разворачивает его, наступает сапогом на его деревянный башмак и ребром ладони наотмашь бьет противника по горлу.

Томас обмякает всем телом, роняет посох, не в силах продохнуть от боли. Он валится на спину, но от удара о землю встряхивает. Толчок приводит Томаса в чувство, и он успевает уклониться от очередного удара. Посох Райвена свистит у него над ухом. Томас перехватывает его и, используя противника в качестве опоры, выпрямляется. Райвен шатается, теряя равновесие. В одно движение Томас подбирает с земли свой посох, делает короткий боковой замах, которого Райвен не видит поврежденным глазом, и подсекает противника под колено. Тот отскакивает назад, охнув от боли.

– Неплохо, брат-монах, – говорит Райвен. – Однако наш поединок затянулся.

На его первый отвлекающий маневр Томас реагирует, второй пропускает, а потом посох Райвена вихрем налетает на него, описывая над ним дуги, опускаясь ему на голову. Удары сыплются на Томаса один за другим, как он ни пытается уворачиваться.

И вот он снова лежит на земле лицом в грязь. Боль дикая. Горячая кровь заливает глаза. Он поднимается на колени, рукавом вытирает кровь с лица, и как раз вовремя – успевает увидеть, что Райвен опять нападает. Отражает первый удар, уклоняется от второго, но потом получает кулаком в лицо – так сильно, что зубы дребезжат. Зрение теряет четкость, тело – упругость. Боевой дух угасает в нем, а Райвен ходит вокруг, готовясь нанести смертельный удар.

Томас смаргивает с глаз кровь, тем самым провоцируя очередную атаку – град ударов, которые убили бы его, если б он не споткнулся. Запутавшись в полах туники, он падает на одно колено и пригибает голову, так что посох Райвена не достигает цели. А потом сам делает выпад. Снова ослепленный на один – заплывший – глаз, Райвен продолжает отбиваться кулаками, но Томасу удается ткнуть его посохом в мягкое место под грудиной – в чревное сплетение. Он со всей силы вдавливает свое оружие в рыхлую плоть.

Райвен останавливается, хватает ртом воздух, закатывает выпученные глаза. Шатается, заваливается назад, опрокидывается на каблуках. Беспомощный, он роняет свой посох и с глухим стуком падает на землю. Лежит, высунув язык; лицо серо-зеленое, изо рта вырывается свистящее дыхание.

Томас поднимается на ноги, опускает полы грязной туники.

Бросает взгляд на приора. Тот по-прежнему стоит с раззявленным ртом, будто прирос к земле. Декан жестами понуждает Томаса довести поединок до победного конца. Вонзить посох в Райвена.

Томас встает над Райвеном, зажимая его тело между ног. Вскидывает посох, держа его вертикально. Осталось только всадить заостренный конец в незащищенное лицо Райвена, и все будет кончено. Воля Божья свершится. Он медлит. На поверженного противника капает кровь из ран Томаса. Лицо Райвена, на котором теперь застыло почти детское выражение, искажено от боли.

Томас отклоняется назад, готовясь нанести удар, напрягает мышцы, поднимает посох и со всей силы вонзает его в землю у самого уха Райвена.

Потом, не забирая посоха, который торчит из земли, словно шест, поворачивается и идет прочь.

Декан встречает его с довольной улыбкой. В руках у него кусок ткани.

– Ты здесь понапрасну растрачиваешь себя, брат Томас, – говорит он, промокая его лицо. – Тебе бы не с псалтирью возиться, а с французами драться. Почему ты его не убил?

Томас не знает, что ответить. Морщится, когда декан касается кровоточащего рубца на его голове.

– Может, это и разумно, – бурчит декан, – но лучше бы ты дал ему убить тебя. Теперь они нам житья не дадут.

Трое телохранителей Райвена сгрудились вокруг него, помогая господину подняться. Рядом топчется инфирмарий. Райвен что-то бормочет, беспрерывно кашляя, его шатает.

– Брат Стивен, – спрашивает Томас, – утром, когда принес мне еду, ты сказал, что одна из сестер куда-то пропала?

– Уже нашлась, – мрачно кивает декан.

– Она в добром здравии?

– Мертва, – понизив голос, отвечает декан. – По словам приорессы. Завтра ее похороним.

– У Райвена ее четки, – молвит Томас, осмыслив услышанное.

Декан смотрит на него, оценивая значимость этой новости, потом вдруг отталкивает Томаса в сторону и устремляется вперед.

– Берегись! – кричит он. На том месте, где стоял Томас, сверкает клинок меча, а на них надвигается шатким шагом солдат, которого Райвен называл Лаузером. Декан хватает его за утепленный плащ и отшвыривает к стене, так что тот перелетает через нее, выронив меч. Томас поворачивается и видит, что к ним вприпрыжку бежит великан с полэксом в руке. Это грозное оружие с зубцами, шипами и острым лезвием. Таким в самый раз рубить на мясо быка.

– Беги! – кричит декан Томасу. – Беги, брат Томас!

А сам хватает меч Лаузера и бросается на великана, стремясь рассечь ему лицо.

Великан полэксом бьет по клинку, выбивая меч из руки декана, затем замахивается, чтобы убить его самого, но Томас находит боевой посох Райвена и мчится на громилу. Великан замечает Томаса и полэксом отражает его неуклюжий удар, а затем, резко вывернув кисть, захватывает посох в выемку под стальным зубцом и вырывает оружие из руки Томаса. Наотмашь бьет его кулаком. Томас кувырком летит на землю. Перед глазами мелькают вспышки света. Великан идет к нему.

Декан хватает посох и опускает его на голову второго из телохранителей Райвена, сидевших на стене. Тот падает, катится по земле. Декан налетает на великана, отвлекая его внимание от Томаса, едва успевающего увернуться от лезвия полэкса. Райвен стоит на ногах, но все еще в согбенной позе, опирается на посох Томаса, который тот вогнал в землю. Томас отпихивает его назад, вырывает из земли свое оружие и, повернувшись, видит, что великан отражает очередную атаку декана. Удар посоха приходится ему по руке, но он даже не морщится.

Декан отступает, глядя на великана почти с благоговением.

– Беги, брат Томас! – кричит он через плечо. – Ради всего святого, сейчас же беги!

Затем он снова вступает в борьбу, замахиваясь посохом на великана, но тот опять с легкостью отражает его удар. С бессмысленной улыбкой на губах он метит полэксом в голову декана, на которого сзади надвигается третий телохранитель Райвена. Томас хочет броситься на помощь к своему собрату, но чувствует запах вина и прикосновение чего-то острого под ухом. Лезвие ножа.

Это Райвен.

– Не вмешивайся. Давай посмотрим, – говорит он. – Прежде чем убить быка, его сначала нужно подразнить. Так гласит закон, да будет тебе известно.

Очень скоро все кончено. Великан делает ложный выпад. Декан не поддается на обман. На него нападает третий человек из свиты Райвена, декан блокирует боковой удар и даже отпихивает его назад. Очередной ложный выпад со стороны великана. На этот раз декан заглотил наживку. Он устремляется вперед, целясь посохом в горло громилы. Тот отступает вбок и наносит ему рубящий удар полэксом. Раздается хруст, как будто лопата вгрызлась в землю.

Яростный рев декана стихает до визгливого скулежа. На нетвердых ногах он идет вперед. Из раны – от горла до грудины – хлещет кровь. С трудом сделав несколько шагов, он падает на колени, роняет руки до самой земли. Вокруг него на грязной траве быстро натекает лужа крови. Он валится в нее, лежит, конвульсивно подергиваясь. Мгновением позже замирает. Кровь постепенно останавливается, и ветер уносит ее запах.

Во дворе тишина. Каноники – череда бледных лиц – стоят в ряд.

– Что ж, отлично, – произносит Райвен. – Теперь твоя очередь.

Томас чувствует, как острие ножа щекочет ему шею, но страх исчез. Если ему суждено умереть, пусть это будет теперь, и чем скорее, тем лучше. Деревянным башмаком он резко, со всей силы наступает на носок сапога Райвена. Тот взвыл. Томас поворачивается, локтем заезжает ему в открытый рот. Райвен опрокидывается на спину. Из-под его рубашки в грязь вываливаются четки. Томас наклоняется, подбирает их.

К нему направляется великан.

– Прекратите! – вдруг взывает приор пронзительным от волнения голосом, вскидывая руки. – Прекратите, во имя Господа! Во имя всего святого!

Не замедляя шага, верзила бьет его наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. Приор падает. Великан пинком, словно игрушку, отбрасывает его со своего пути и надвигается на Томаса.

Тот медлит лишь мгновение, а потом наконец-то следует совету декана. Сует под одежду четки и бросается к галерее. Подтягивается на руках, залезает на крышу.

– Убей его! – слышит он крик Райвена и чувствует, как пальцы великана вцепляются в нижний край его туники. Томас отбрыкивается. Великан снова пытается поймать его за подол, но не дотягивается. Томас карабкается по крыше трапезной, стуча по ней деревянными башмаками. Чувствует, что черепица под его ладонями теплая. Он скатывается на внешний двор, грузно падает, неуклюже поднимается на ноги.

Из двери за его спиной доносится шум: кто-то бежит через трапезную. Он отодвигает засов на воротах для нищих и выскакивает за стены монастыря. После дождя земля оттаяла, мельничное колесо снова крутится. Дым поднимается от черных кругов на поле, где люди Райвена ночью жгли костры. Солдаты уже ушли, на поле ни души. Лишь на берегу реки у брода копаются двое послушников.

Томас останавливается. Куда теперь? Мысли в голове путаются. Он оборачивается. Великан вылетает за ним со двора. Хоть и босой, бежит он быстро, размахивая своим огромным полэксом. Томас замечает чей-то силуэт у реки, возле мельницы, где лежит перевернутая лодка паромщика. И прямиком мчится туда через поле, крича:

– Помогите! На помощь!

Того, кого он там углядел, уже и след простыл, а может, ему тот человек просто померещился. Томас хватается за лодку. Грубо сколоченная, с плоским днищем, она гораздо тяжелее, чем он думал. Нагнувшись, он пытается ее перевернуть, но сил не хватает. Он бросает взгляд вокруг, ища шест паромщика: если не сумеет с его помощью перевернуть лодку, то хотя бы использует как оружие.

Великан приближается.

Шеста нигде не видно.

Ничего нельзя поделать.

Томас поворачивается лицом к великану.

– За что? – кричит он. – За что ты меня?

Кажется, что верзила вообще не понимает его вопросов. Лицо у него невыразительное, как у человека, который доит корову или моет посуду. Руку с полэксом он опустил, словно больше не нуждается в оружии. Возвышается над Томасом. Тот пытается ударить его кулаком. Великан ловит его руку. Ладонь у него твердая, как дерево. Он выкручивает Томасу руку, заставляя его опуститься на колени.

– За что? – снова кричит Томас. – Что я тебе сделал?

Великан не отвечает, но, отбросив полэкс, хватает Томаса за плечо и без труда отрывает от земли, будто поднял соломенную куклу. Томас дает ему пинка между ног. Никакой реакции. Словно тот вообще не чувствует боли. Великан хватает его за горло, так что Томас чувствует давление каждого пальца, и пригибает спиной на перевернутую лодку. Томас сопротивляется, брыкается. Бесполезно. Рука у него на горле сжимается. Великан гладит Томаса по щеке, в его глазах появляется почти нежное выражение. Но потом Томас видит, как подушечка грязного большого пальца наползает на его правый глаз.

Он издает вопль.