Светает. Сестра Кэтрин забирает ведро из кельи приорессы и выходит во двор. Грудь мгновенно сдавливает от холода.

– Да хранит вас Господь, сестра Кэтрин.

Ее приветствует сестра Элис – самая юная из монахинь, она недавно в монастыре. Девушка кутается в теплый плащ, пар дыхания клубится перед ее лицом.

– И тебя пусть хранит Господь, сестра Элис. Вижу, ты не в часовне?

– Сначала пройдусь, – невозмутимо отвечает сестра Элис, будто для нее это самое привычное дело. Кэтрин хмурится. Эту прогулку она совершает ежедневно вот уже семь лет, и ей ни разу никто не составил компанию. Говоря по чести, она рада, что сегодня у нее появилась спутница. Ночью вопил какой-то зверек, и ей немного тревожно.

– Что ж, пойдем, сестра Элис, вдвоем веселее. – Элис помогает ей отодвинуть засов на воротах. Когда Кэтрин отводит от ноги ведро, в нем что-то бултыхается, и язык теплого пара облизывает ее запястье. Кэтрин пробирает дрожь.

Монахини выходят за ворота, идут по тропинке, проламывая ногами свежую корочку замерзшего за ночь снега. От реки поднимается густой туман. С шеста слетает ворона.

Элис останавливается.

– Всегда ненавидела птиц, – молвит она. – Эти перья… бр-р.

Кэтрин задумывается. Эх, если бы у нее было время на такие капризы!

Она продолжает путь. В стылой тиши разносится громкий стук ее шагов. Сестры доходят до вытоптанного минувшим днем пятачка возле навозной кучи, и Кэтрин отмечает, что сегодня до них кто-то – возможно, один из послушников – здесь уже побывал, перебрался на другой берег реки. Она ставит ведро на снег и поднимает крышку бочки. Раздается хруст сломанной ледяной корки. Одно из преимуществ зимы, думает Кэтрин: мороз распугал ленивых мух, которые обычно мгновенно слетаются к открытой пасти бочки, а оттуда такая вонь прет, что можно задохнуться. Сестра Элис пытается подать ей ведро, но, поскользнувшись, едва его не роняет.

– Дай я сама, – говорит Кэтрин.

– Но я хочу помочь.

И Кэтрин в очередной раз задается вопросом, что привело сюда Элис. Не к реке, где она стоит и держит ведро с испражнениями приорессы, а в монастырь вообще. Элис слишком юна и мила, чтобы дожидаться здесь смерти, как другие сестры. Худенькая, конечно, так ведь ныне мало кто упитан, разве что приоресса да сестра Джоан. И все-таки, даже с ведром нечистот в руке и капелькой на кончике порозовевшего носа, Элис похожа на неземное существо, а отнюдь не на монахиню. И одежда на ней чистая, без заплат, а четки изящные, из слоновой кости – наверное, подарок от кого-то из любящих родственников, – и сама она вся воздушная, легкая, ходит, почти не касаясь земли.

– Сестра Элис, почему ты здесь? – спрашивает Кэтрин.

– Я же сказала: помочь хочу, – отвечает девушка.

– Нет, нет, ты не поняла. Не здесь у реки, а в монастыре.

– О, – улыбается Элис. – Так ведь я невеста Христова.

Она даже поднимает руку, показывая золотое кольцо на пальце.

– А вы? Разве вы не невеста Христова?

Кэтрин затрудняется определить, шутит Элис или нет, но она задумывается о себе. Маленькой девочкой ее привели в монастырь и оставили в альмонарии[12]; при ней нашли только кошелек с деньгами и несколько писем. А теперь она каждое утро выносит за приорессой ведро с ее дерьмом.

– Я? – наконец отзывается она. – Да, конечно.

И она выливает в бочку жидкое содержимое тяжелого ведра, остальное – три-четыре темно-коричневых комка – вываливает на заснеженную навозную кучу. Монахини отходят в сторону. Элис ежится.

Потом обе поворачиваются и пускаются в обратный путь через поле к монастырю.

– Почему именно вы всегда опорожняете ночное ведро приорессы? – любопытствует Элис.

– Так повелось, – отвечает Кэтрин.

Элис собирается спросить что-то еще, но, открыв рот, тут же его закрывает. Может быть, у нее слишком много вопросов и она не знает, с какого начать. Они идут в молчании, слушая стук своих шагов, щелканье четок Элис и собственное прерывистое дыхание. Погруженная в раздумья, Кэтрин слишком поздно замечает скачущих по дороге верховых.

Она замирает на месте. Сердце подпрыгивает в груди.

Всадники. Не один. Не двое.

– Бежим, – шепотом говорит она Элис, показывая на монастырь.

Они подбирают юбки и припускают бегом. Кэтрин слышит мужской окрик. Господи помилуй. Их увидели. Она бежит что есть мочи. Всадники сводят своих коней с дороги, несутся через замерзшую реку, намереваясь перехватить монахинь до того, как те добегут до ворот для нищих.

Заветные ворота всего в ста шагах от них, но в длинных юбках и деревянных башмаках быстро не побегаешь, да и ведро тяжелое, но Кэтрин не смеет его бросить, опасаясь гнева приорессы. Потом Элис, вскрикнув, падает. Кэтрин рывком поднимает ее на ноги. Всадники уже в поле, гикают, как на охоте, подгоняя лошадей, мчатся по снегу, будто наперегонки.

Кэтрин поворачивается и снова срывается с места, но в следующее мгновение первая лошадь настигает их. Монахиня съеживается на бегу, уклоняясь от ожидаемого удара, но всадник проносится чуть вперед, встает в стременах и натягивает поводья. Лошадь поднимается на дыбы, преграждая им путь.

Конь огромный, гнедой, бьет копытами. Грязные сосульки бородой свисают с морды, глаза большие, как кулаки. Наездник молодой, но крепкого телосложения. Его лицо сияет от удовольствия. Ну как же, знатную добычу поймал! Он хохочет. Не раздумывая, Кэтрин встает сбоку от лошади, напрягает все мышцы в теле, закаленные годами тяжкого труда, и с размаху бросает во всадника увесистое ведро.

Раздается треск, будто захлопнулась крышка люка.

Всадник заваливается назад, перелетает через круп лошади, зажимая руками лицо. Элис взвизгивает. Конь снова кидается вперед. Монахини отскакивают в сторону. Конь проносится мимо.

Воя от боли, раненый всадник перекатывается на спину, подтягивает к груди колени. Лицо он по-прежнему закрывает руками в кожаных перчатках. Сквозь пальцы льется кровь, забрызгивая снег и его белый табар[13].

Однако на них надвигается другая лошадь. Всадник в длинном красном плаще вооружен мечом.

Кэтрин заслоняет собой Элис, встречая обидчика лицом к лицу. Про страх она позабыла.

Всадник заносит над ней меч. Она стоит, глядя на него. И тут происходит непредвиденное. Что-то темное, просвистев в воздухе, ударяется в голову всадника. Тот качается в седле, роняет меч, сгибается в три погибели, падая на лошадь, затем вываливается из седла на снег. Его конь поворачивается и скачет прочь.

Внезапно на поле появляется кто-то еще. Пеший мужчина в черном плаще и деревянных башмаках. Это один из каноников. Крича и размахивая руками, он несется к ним от реки. Бежит быстро, подол туники задирается аж до голых колен.

Третий всадник поворачивается навстречу новой угрозе. Четвертый – великан на ломовой лошади – тоже приходит в крайнее возбуждение.

Кэтрин хватает Элис за руку, и они припускают к воротам. Каноник на мгновение замедляет бег, затем, едва не поскользнувшись, резко сворачивает с прямого пути и следует за монахинями. Третий всадник вытаскивает из-за спины молот на длинной рукояти и пришпоривает коня. Четвертый соскакивает с лошади и гонится за ними. Обуви на нем нет, но он быстр, как волк. Ревет, потрясая громадным топором.

Кэтрин находит ворота для нищих, заталкивает в них Элис. Следом туда влетает каноник. Кэтрин захлопывает дубовую дверь перед носом великана и опускает запорную перекладину. Дерево трещит под натиском плеча великана, запор ходит ходуном, но дверь не поддается.

Кэтрин отступает от ворот на несколько шагов. Она никак не может отдышаться, слышит, как в висках отдается стук сердца. Перекрестившись, украдкой бросает взгляд на каноника – не совладала с любопытством. Он стоит нагнувшись, руками упирается в колени и тоже пытается перевести дух, выпуская длинную струю пара из открытого рта. В этот самый момент монах выпрямляется, смотрит на нее, и они на мгновение встречаются взглядами. Глаза у него синие, а волосы рыжеватые.

– Он должен уйти! – подает голос Элис. Съежившись, она сидит на засыпанной соломой мерзлой земле и тычет пальцем на деревянные башмаки каноника, а другой ладонью прикрывает глаза, чтобы не видеть его самого.

Элис права, думает Кэтрин. Даже представить трудно, какое наказание ждет всех троих, если кто-нибудь заметит здесь с ними каноника.

– Брат-монах? – вдруг доносится из-за монастырской стены. Гнусавый зычный голос. Голос знатного человека, привыкшего повелевать.

– Брат-монах? Сестра-монахиня? Вы слышите меня, я знаю. Ты плохо обошлась с моим парнем, сестра-монахиня. А ты, брат-монах, меня вышиб из седла. Честь не позволяет мне оставить это безнаказанным. Выходите, мы разрешим наши разногласия, и я поеду своей дорогой, как будто ничего не случилось. Слышите меня, сестра-монахиня, брат-монах?

Голос прозвучал совсем рядом. От его хозяина их отделяет лишь дверь толщиной с раскрытую ладонь. Тот выжидает пару мгновений и снова принимается угрожать:

– Что ж, сестра-монахиня, брат-монах, раз вы отказываетесь выходить, я войду сам. И помяните мое слово: я вас найду. Сначала доберусь до тебя, брат-монах, и велю своему человеку, Морранту, убить тебя на месте. Потом примусь за тебя, сестра-монахиня, и за твою плаксивую девчонку. После того как Моррант разделается с вами, я приколочу вас к этим самым воротам, за которыми вы сейчас прячетесь, и разведу под вами костер. И вы будете молить Господа, чтобы он поскорей призвал вас к себе. Слышите, что я говорю?

Затем быстрый, удаляющийся перестук копыт. Всадники ускакали. Кэтрин смотрит на свои мокрые деревянные башмаки, виднеющиеся из-под подола платья, на который налип снег. Элис всхлипывает.

– Мне лучше уйти, – тихо говорит каноник. – Пойду я.

Кэтрин бросает на него последний взгляд. Рослый мужчина, на полголовы выше нее, и широкоплечий, с рыжеватыми волосами, обрамляющими выбритую макушку. Не считая тех всадников, на ее памяти он первый мужчина, представший ее взору. Она едва сдерживается, чтобы не коснуться его лица.

Каноник поворачивается и торопливо идет через двор к стене, разделяющей приорат на мужской и женский монастыри. Вскарабкивается на крышу деревянной постройки, служащей кладовой. Снег обваливается из-под его башмаков. Он хватается за верх стены, подтягивается на руках. Напоследок оборачивается и перемахивает через стену, возвращаясь в свой мир. И лишь когда он исчезает из виду, Кэтрин вспоминает, что так и не поблагодарила его.

– Надо рассказать приорессе, – стенает Элис, все еще сидя на земле. – Предупредить всех сестер.

– Нет! – восклицает Кэтрин, помогая ей встать на ноги. – Нет. Нельзя. Мы должны молчать. Ежели кто узнает, ничего хорошего не жди.

Она скользит взглядом по окнам и проемам во дворе. Видел ли кто-нибудь каноника? Да нет, вряд ли. Кроме них, вокруг ни души.

– А как же угрозы? – возражает Элис. – Все те ужасы, что он наговорил?

– Руки у них коротки, пока мы остаемся в стенах приората, – отвечает Кэтрин. – Поблагодарим Господа за то, что Он послал нам спасение в лице того каноника, кто бы он ни был, и помолимся, чтобы никто не видел его здесь, в нашем монастыре. И мы наложим на себя епитимью, – добавляет она. – Тысячу раз прочтем «Аве Мария» и две тысячи «Верую» перед алтарем девы Марии. И не будем есть хлеб до празднования Дня святого Гильберта[14].

Элис нерешительно кивает. Только Кэтрин знает, что до Дня святого Гильберта осталось всего ничего.

– Наверное, Господь будет доволен, – наконец произносит Элис. Кажется, будто она хочет сказать что-то еще, но тут начинает звонить колокол, призывая к службе первого часа. Переглянувшись, монахини счищают снег со своих платьев, поправляют на головах покрывала, прячут руки в рукавах и идут к клуатру[15], под надежную сень церкви.

Они не слышат тихого стука ставней, закрывшихся у них над головами.