В который уж раз я прихожу на станцию Сундза?

Кажется, я заходила сюда уже раз двадцать или даже двадцать пять.

С расположенной на возвышенности безлюдной станции видно, как где-то вдалеке гладь озера Хамана сливается с небом над ней. На оранжевом закатном небосводе повисли, скрывая нетерпеливую луну, несколько свинцовых облачков.

Каким бы тёплым ни был местный климат, февральский ветер легко прокрадывался под намотанный на шее шарф и пронизывал холодом. Он колыхал волосы, которые я начала отращивать пару лет назад, и каждое его дуновение словно забирало у меня частичку тепла.

После сорока я год от года становлюсь всё чувствительнее к холоду.

– Ну что, домой? – сказала я сама себе, поднимаясь с деревянной скамейки.

На синей пластиковой табличке за моей спиной написано название этой лавочки – «Скамья для собраний». Раньше надпись была почти нечитаемой, но в последнее время её обновили, и теперь прочтение не вызывало никаких трудностей.

Закатное солнце, почти скрывшееся за горами, оставляло на земле безлюдной станции длинные тени.

– Юко! – На тротуаре стояла и махала Мисато Судзуки. – То-то я смотрю, уж больно на силуэт на твой похож – а это и правда ты. На Какэгаву собралась?

– Нет. Просто решила посидеть, полюбоваться закатом, – сказала я.

Мисато ответила своей обычной красивой улыбкой:

– Ностальгируешь, значит. Помнится, в школе мы часто вместе ездили на поезде…

С Мисато я подружилась ещё в средней школе. Сразу после выпуска она устроилась на работу в Токио и вышла замуж за старшего коллегу, поэтому какое-то время мы не виделись, но три года назад она развелась с мужем и вернулась домой, так что наше общение возобновилось.

– Рэнка скоро уедет… Скучать не будешь?

Рэнка, единственная дочь Мисато, уже оканчивала старшую школу и весной собиралась поступать в университет в Токио.

– Не буду. Рэнка сама захотела в Токио, да и я считаю, что в молодости жизнь в большом городе только на пользу.

Сама Мисато, много лет прожившая в столице, тоже выделяется на фоне местных жителей: она носит каре, волосы частично выкрашены в русый, да и такую яркую одежду в здешних магазинах не купишь. К тому же эта не слишком скромная одежда ей очень идёт.

Она работает в страховой компании и, насколько я знаю, добилась неплохих карьерных успехов.

– Надо же, уже февраль… Оглянуться не успеешь – а уже и год закончится, – рассеянно заметила Мисато, глядя в небо, и я кивнула:

– Ага. И самим уже по сорок восемь… Ещё немного – и бабушки, – сказала я. Мисато скривилась:

– Мне вообще-то только сорок семь!

– Невелика разница.

Школу мы окончили три десятка лет назад, но всё равно при каждой встрече мне кажется, что мы возвращаемся в те далёкие времена.

Вот только от прежнего сияния у меня не осталось ни единой искорки…

– Ну и холод… Да и темнеет уже, надо бы домой, – сказала я, по привычке спрятав мрачные мысли за фальшивой улыбкой.

– Давай подвезу?

– Да ладно, тут рядом, пешочком прогуляюсь. – Придерживая развевающиеся на ветру волосы, я показала рукой через дорогу. Там, примерно на середине склона, который мы называем «горой», и находится моё жилище.

– Не стесняйся. Я как раз с работы еду, да и Кэнскэ вроде уже дома.

– Что, уже? – удивилась я.

Ещё даже пяти нет… И тут вдруг я вспомнила: Кэнскэ говорил, что в пять придут гости.

Мисато, видимо, догадавшись, о чём я думаю, растянула в улыбке блестящие губы:

– А ты всё такая же забывчивая. Ну что, пойдём?

Подруга зашагала прочь, а я на секунду обернулась. Лишившись закатного света, поверхность озера начала окрашиваться в цвета ночи.

Он всегда был ярким, как солнце.

Я всё ещё вижу его ослепительную улыбку, всё ещё слышу его весёлый голос.

«Мам, а что сегодня на ужин?»

«У нас новенький появился. Кстати, Кобэ – это где?»

«Кадзухиса предложил поиграть вместе, представляешь?»

Ёта был моим светом.

Но в один ужасный день он почти перестал говорить. Потеря бабушки, моей свекрови, слишком шокировала его. Он так любил её, что его детская душа не выдержала этой боли, и Ёта замкнулся в себе.

Сейчас я думаю, что я должна больше слушать его.

Порой я разговаривала с ним, делая домашние дела, но временами отталкивала, ссылаясь на собственную занятость. Теперь же на меня волнами накатывало сожаление.

Сколько раз нужно осознать ценность утраченного, чтобы боль хоть немного отступила?..

Сможет ли он когда-нибудь простить меня?

Распорядитель, представившийся как Бандо, продолжал рассказывать о заупокойной службе на третью годовщину смерти Ёты. Поданный чай уже, наверное, давно остыл.

В центре комнаты на шесть татами [15] стоял большой буддийский алтарь с фотографиями Ёты и родителей моего мужа Кэнскэ. Эта комната полнилась опустошающей скорбью.

С его смерти прошло почти два года. Судя по всему, непосредственно день смерти считается и первой годовщиной, а потому девятого апреля, ровно через два года после его смерти, будет третья годовщина.

– Это всё, что касается третьей годовщины смерти господина Ёты. Может быть, остались какие-либо вопросы? – Бандо обратился к Кэнскэ, но тот не реагировал, сосредоточенно глядя на бумаги.

Озадаченный распорядитель посмотрел на меня. Я ответила:

– Нет, спасибо, кажется, всё понятно. Даже не верится, что его нет уже два года… – Я тут же замолкла.

Банальные фразы ничего не изменят. Тем более что мне эти два года не показались такими уж быстрыми…

Мне казалось, что я погрузилась в болотную трясину и барахталась в ней, не в силах даже стряхнуть с себя налипающую грязь.

Заметив, что Бандо чуть склонил голову, будто ожидая продолжения моей реплики, я покачала головой.

– Нет, ничего, простите. Спасибо вам большое, – улыбнулась я.

Распорядитель тоже приподнял было уголки губ, но, видимо, сочтя это слишком бесцеремонным, вернул своему лицу строгое выражение.

– Это вам спасибо.

Кэнскэ сидел молча. Он неотрывно смотрел на фотографию Ёты.

Этот дом мы решили построить после смерти отца Кэнскэ. Мы хотели забрать к себе оставшуюся без мужа свекровь, но в квартире в кооперативном доме было слишком мало места. К тому же нам хотелось, чтобы у Ёты, на тот момент учившегося в третьем классе, наконец появилась собственная комната.

Пока мы искали участок где-нибудь недалеко от текущего места жительства, знакомые свекрови предложили нам купить по очень привлекательной цене землю в районе Хосоэ.

Тогда всё шло отлично.

Ёта не хотел переходить в новую школу, но, услышав, что у него теперь будет своя комната, закричал от радости. Свекрови тоже стало немного легче, и она даже стала ходить в клуб для пожилых неподалёку.

Но всего через два года наша шумная семейная идиллия рухнула.

Мне до сих пор кажется, что это какой-то дурной сон, что судьба не могла забрать у нас сразу и маму Кэнскэ, и Ёту. О, как мне хотелось бы, чтобы это и впрямь был только сон…

Я до сих пор не могу простить себе те пустые слова, которыми пыталась утешить шокированного потерей бабушки сына. Почему я не попыталась понять его, почему не поддержала по-настоящему?.. Я, мать, не смогла спасти своего ребёнка…

Я натянула на лицо улыбку, чтобы скрыть накатившую на меня печаль. Проводив Бандо, я вернулась в гостиную. Муж мыл чайные чашки.

– Оставь, я помою.

– Тут всего пара кружек, домою уж.

– Ладно.

В этом доме больше нет смеха. Я смотрела на Кэнскэ, собирая распечатки.

Мужу сорок – он младше меня на восемь лет. Благодаря любви к спорту он сохранил стройное телосложение, но в волосах уже начала пробиваться седина.

У ног супруга махал хвостом наш пёс – чёрный сиба-ину. Его мы завели год назад. Его зовут Цуки. Странное имя для самца, но так его назвал Кэнскэ. Ухаживает за ним тоже в основном муж.

– Ну что, пойдём гулять? – обратился к питомцу Кэнскэ, и пёс, словно понимая его слова, замахал хвостом ещё энергичнее.

Меня Цуки не слишком любит. Неудивительно – не могу сказать, что я слишком сильно о нём забочусь. Когда я прихожу с работы, он приветственно помахивает хвостом, но, увидев меня, сразу же перестаёт.

– Я собираюсь забежать в магазин, купить что-нибудь?

– Да нет, не надо.

До магазина довольно далеко.

Пёс, даже не обернувшись ко мне, ушёл с Кэнскэ.

Я сложила постиранное бельё и отправилась в спальню на втором этаже. Прямо перед ней находится детская. Открыв дверь детской комнаты, я словно переместилась в прошлое – там время остановилось в тот самый день.

Обои с облаками на фоне синего неба, письменный стол, ранец, деревянная кровать. Я опустилась на детский стул. Всё в комнате как будто протестовало против моего присутствия здесь.

Здесь не изменилось ничего. Я даже не нашла в себе сил убрать со стола канцелярский мусор. В отличие от наполненной скорбью комнаты с алтарём, здесь всё напоминало о сыне.

– Ёта…

Его имя не отозвалось тем же теплом, каким отзывалось раньше. Чем больше я зову его, тем отчётливее осознаю, что моего ребёнка больше нет.

– Уже два года прошло…

Я осторожно положила руки на стол. Да, Ёта определённо был здесь.

Бандо сказал, что третья годовщина очень важна – именно она открывает путь к следующей жизни. Я в этом ничего не понимаю, но, если это поможет Ёте, я сделаю что угодно.

За эти два года изменилось многое. Но одиночество и печаль, о которых я не говорю даже мужу, не исчезают, что бы я ни делала.

– Знаешь, я буквально превратилась в робота…

Мои слёзы высохли ещё на седьмой день после смерти Ёты.

В прошлом году я устроилась на подработку, временами мы с Мисато пьём чай.

Но меня как будто уже не существует, я словно со стороны смотрю на собственную улыбку.

Мне хотелось поскорее попасть к сыну, но я знаю, что он этого не желает. Ведь его нет… из-за меня.

Когда я вошла в кафе «Сан-Марино», я сразу же почувствовала аромат соуса болоньезе.

Должно быть, хозяин кафе, господин Мураками, как раз готовил его.

– Доброе утро, – расплывшись в улыбке, поздоровался он.

– Доброе, – ответила я.

Управляющий выглядел гораздо моложе своих лет – глядя на этого усатого мужчину с зачёсанными назад волосами, никак нельзя было сказать, что ему уже за шестьдесят. От моего дома до кафе всего минут десять пешком, и Мураками не мог не знать о моей беде, но он ни разу ничего не спросил.

Он часто говорит о луне. Луна очень красиво отражается в водах озера Хамана, и потому в кафе есть несколько сделанных лично им фотографий.

Мне, превратившейся в подобие робота, этой красоты не понять. Мясной соус, луна, фотографии – всё напоминало мне о Ёте и причиняло боль.

Я положила сумку, надела фартук и вымыла руки. Я работаю здесь четыре дня в неделю – с четверга по воскресенье, с половины одиннадцатого до половины пятого.

Я начала подготовку к открытию кафе. Начальник начал готовить кофе. Выходит, с готовкой он закончил.

– Вы тоже выпейте чашечку, – обратился ко мне Мураками, пока я протирала столы.

– Спасибо, – приняла приглашение я.

В фарфоровой чашке плескалось чёрное море. Кофе, настолько тёмный, что в нём отражалось моё лицо, пить было легко и приятно.

– Сегодня у нас блю-маунтин, – поведал мужчина.

– Приятный вкус.

– Этот сорт растёт на Ямайке, но производство финансирует японская компания, так что он выращен специально для нашей страны. В других странах, думаю, о нём почти никто и не слышал.

Я в кофе не разбираюсь, но Кэнскэ каждый день готовит себе кофе из собственноручно промолотых зёрен. Ёта, подражая отцу, тоже пил кофе – конечно, с молоком и сахаром.

Стоп. Никаких воспоминаний на работе… И не только на работе – на людях вообще лучше выбросить эти мысли из головы.

– Сегодня конференц-зал забронирован?

В глубине кафе есть отдельная комната на двадцать мест. Сегодня утром я заметила на ней табличку с надписью: «Забронировано».

– Да, там будет встреча родительского комитета. Кажется, собираются родители учеников начальной школы Сакумэ.

Это название отозвалось болью в груди.

В той же школе учился Ёта. Должно быть, на собрании будут обсуждать предстоящий выпускной. Если бы Ёта был жив, среди выпускников был бы и он… Впрочем, я давно не виделась с мамами других учеников, с которыми раньше дружила, а потому, думаю, мне удастся пережить это мероприятие с улыбкой на лице.

– Не волнуйтесь, – вдруг сказал Мураками.

– Что? – не поняла я.

Управляющий, изящно держа в руке чашку с кофе, повторил:

– Не волнуйтесь. – А затем пояснил: – Комната забронирована с двух часов дня. Час-пик уже пройдёт, к тому же после обеда придёт Хосида. Если хотите, можете уйти в час.

Хосида, как и я, подрабатывает здесь, и наши графики иногда пересекаются.

Пусть я сама и не рассказывала никаких подробностей, про Ёту мой начальник, разумеется, наверняка знал. Должно быть, он хочет помочь мне избежать болезненной встречи.

– Всё в порядке. Кстати, уже пора открываться.

Управляющий открыл рот, явно намереваясь сказать что-то ещё, но я, не дожидаясь его ответа, направилась к входной двери. Осталось только повесить табличку: «ОТКРЫТО» – и утренняя часть работы завершена.

Всё в порядке. Сейчас ничто в мире не имеет для меня значения – волю к жизни я уже потеряла и теперь лишь по инерции доживаю свои дни. Эта пустота в душе приближает меня к встрече с Ётой.

Однажды удушливая повседневность закончится – и я снова увижу его.

– Как всё-таки время летит… Вот уже и март, – расслабленно заметил Мураками, и я невольно улыбнулась.

Хозяин кафе вздрогнул, но я покачала головой:

– Вы каждый месяц говорите, что время быстро летит.

– Может, и так. Время как будто ускоряется с каждым годом… О, Горо! – Заметив за окном чёрного кота, Мураками вернулся на кухню.

Чёрный кот по имени Горо живёт в кафе. Должно быть, начальник отправился к чёрному ходу, чтобы покормить питомца.

Кот, только что пристально смотревший на меня из-за стекла, резко отвернулся и изящной походкой направился к задней двери.

Как и Цуки, Горо ко мне не слишком привязан.

«Живот болит», – как-то утром сказал мне Ёта.

Я до сих пор помню тот день, когда уговорила-таки упирающегося сына пойти в больницу.

Обследование врача не принесло результатов – причину выяснить так и не удалось, а потому мы просто получили лекарство и поехали на автобусе домой.

«Мам, прости, что заставил волноваться», – в слезах извинялся Ёта. Мне было так его жалко, что я раз за разом повторяла: «Всё хорошо».

«Надо поскорее поправляться и возвращаться в школу!»

Но в школу он с того дня почти не ходил.

Котани, увидев меня, сразу сделала недовольное лицо. Я же, поскольку всегда называла её исключительно «мамой Кадзухисы», даже не сразу вспомнила её фамилию.

– Давно не виделись, – первой поздоровалась я, и Котани с видимым облегчением на лице неловко ответила:

– А, ага. – Но в следующий миг она, видно, поняла, как грубо прозвучала, и с более радостным выражением лица продолжила: – Да, и правда давно. Ты тут работаешь? Не знала, удивилась даже.

В зале собрались представители всех шестых классов школы, и знала я только Котани. На папках с материалами, разложенных на столе, значилось: «Выпускной».

Пока я собирала заказы, Котани постоянно на меня поглядывала.

– Она? – тихо спросила её соседка.

– Позже, – донёсся до меня шёпот Котани.

Мы не виделись с похорон – уже почти два года. Сын Котани, Кадзухиса, был первым, с кем подружился Ёта после перевода в эту школу.

В отличие от нашего прежнего места жительства, здесь дома отдалены друг от друга, а потому ученики почти не ходят в школу группами. До расположенной в районе Миккаби школы Ёте приходилось ездить на автобусе – иначе он бы просто не сориентировался, хотя город тот же.

Каждый день Ёта с Кадзухисой встречались на остановке у станции Сундза и вместе ехали в школу на автобусе. Даже когда Ёта уже не мог ходить туда, друг поднимался по склону и заходил к нам.

В день похорон Кадзухиса был очень зол. Родители пытались его остановить, но мальчик не послушал и сбежал в разгар церемонии. С тех пор я его не видела. Вернее, я сама избегала болезненной встречи.

Пока наводила порядок на других столах, в голове роилось множество разных причин.

Потому что построили дом. Потому что переехали. Потому что перевёлся. Потому что я винила его за нежелание ходить в школу. Потому что я своим молчаливым давлением заставляла ходить на уроки.

В конце все эти причины возвращались ко мне бумерангом. Ёта умер из-за меня.

– Эй, – окликнула меня Котани. Обернувшись, я обнаружила, что она стоит рядом со мной. Только сейчас я заметила, что она, кажется, немного похудела.

– Ой, прости. Хочешь заказать что-нибудь ещё? – Я мгновенно натянула улыбающуюся маску.

– Да нет. Просто… Хотела спросить, как ты – на тебя столько навалилось…

– Всё хорошо. Видишь, даже на работу вышла. – Врать я тоже уже привыкла.

– Все волнуются. Директор сказал, что ты на выпускной не придёшь…

– А…

В прошлом месяце директор сообщил, что для Ёты сделают аттестат, и просил меня прийти на церемонию, чтобы его получить.

Вряд ли он ожидал, что я откажусь. Мне вдруг стало ужасно стыдно перед директором.

Как только кто-то заводит разговор о Ёте, меня охватывает чувство вины. Во мне боролись два противоречащих друг другу желания: с одной стороны, я хотела, чтобы все забыли о Ёте, но с другой – мне хотелось, чтобы его помнили.

– У меня в этот день дела. Я хотела пойти, но не получится. Прости.

– Вот оно что…

– Как там Кадзухиса поживает? Он столько сделал для Ёты, а я так и не поблагодарила… – сменила тему я, и на лице Котани отразилось облегчение.

– О, отлично поживает. Вымахал так, что не знаешь, как одежду покупать.

– Подросток всё-таки, возраст такой.

– Прости за тот момент на похоронах. Я ему сказала, что это несчастный случай, а он не верил…

Ходили слухи, что на самом деле Ёта покончил с собой. Даже живущая по соседству старушка спрашивала, не была ли его смерть самоубийством. Впрочем, такие предположения меня даже не удивляли.

– Да ладно. Я поначалу и сама не поверила…

– Послушай… – Котани взяла меня за руку, но я тут же её стряхнула и в следующий миг пришла в себя.

– Прости. У меня руки грязные, – попыталась оправдаться я. Котани стыдливо одёрнулась.

– Это ты прости, – опустила голову мать Кадзухисы. А потом, словно на что-то решившись, посмотрела мне прямо в глаза. – Даже представить не могу, как тебе тяжело. Никто не ожидал, что такое случится…

– Не смотри ты так. Уже два года прошло, я вроде начала кое-как возвращаться к нормальной жизни.

Почему Котани выглядит даже более расстроенной, чем я?

Мне тяжело отвечать на слова утешения – мне становится мучительно больно всякий раз, когда приходится притворяться бодрой и весёлой.

– Слушай, – едва сдерживая слёзы, сказала Котани. – Постарайся всё-таки прийти на выпускной, ладно? Как раз собиралась попросить об этом при случае.

Я заметила, что остальные участницы родительского собрания смотрят на нас. Я смотрела в ответ, но все тут же отводили глаза.

Понятно. Значит, наша встреча не случайна. Котани узнала, что я здесь работаю, и специально предложила провести собрание именно у нас в кафе.

– Позволь Ёте закончить школу с остальными ребятами…

Глядя на её полные слёз глаза, я поймала себя на странном ощущении.

…Почему она плачет?.. Что будет, если я всё-таки приду?.. Меня при всех пожалеют, похлопают – а дальше что?..

Родителям и ученикам, думаю, понравится, но ведь Ёта не игрушка, не надо использовать его для привлечения внимания! К тому же все они подумают об одном и том же. Они обрадуются, что это горе постигло не их…

Я хотела прямо сказать, что думаю.

– Я обсужу с мужем, ладно? – вместо этого произнесла я. В этот момент мне даже захотелось похвалить себя за смелость.

Я старалась держаться, но всё-таки ушла домой за полчаса до конца смены.

Дойдя до станции, я села на скамью для собраний и рассеянно посмотрела в сторону кафе. Котани до последнего уговаривала меня всё-таки пойти на выпускной и сказала, что позвонит позже.

– Кошмар…

Я знаю, что Котани ни в чём не виновата, мне было даже жаль её – ей досталась не самая приятная задача. И всё из-за меня.

Приехал поезд до Какэгавы. Вагоны были украшены изображениями персонажей из одного мультсериала – у него сейчас коллаборация с железнодорожной компанией.

Двери открылись, и на платформу вышла школьница, которую я уже видела несколько раз. Форма частной школы очень ей шла. Девочка сняла резинку, и длинные волосы разлетелись на ветру.

Не обращая на меня внимания, она вошла в расположенное у самой платформы здание. Она всегда так делает. Наверняка там она встречается с друзьями или играет в телефон перед тем, как поехать домой.

Сегодня небо снова затянуто облаками, так что закатом полюбоваться не получится.

Сзади раздался звук шагов, я обернулась и увидела Мураками. Он шёл в мою сторону с лейкой в руках.

– Нелегко вам сегодня пришлось, – сказал начальник.

– Простите, что ушла раньше времени. Из-за меня вам пришлось задержаться с поливом…

Управляющий кафе взял на себя заботу о посаженных на станции цветах. Из-за своего волнения я совершенно забыла, что обычно начальник идёт поливать цветы, когда я ещё в кафе.

Мураками махнул свободной рукой.

– Ничего. Посетители разошлись, а за кафе присматривает Хосида. К тому же… Я прекрасно вас понимаю. Если бы мне такое сказали, я бы тоже не знал, что делать.

– Вы всё-таки знаете про моего сына, да?

– Хосида рассказала. Боль от потери близкого человека не вылечить никакими словами…

Слышала, что Мураками и сам потерял жену. А ещё я знаю, что её фотография стоит на полке под кассой.

Мы чувствительны к чужой смерти, но всегда стараемся сохранять хладнокровный вид перед теми, кого это горе коснулось, – даже чувствуя сострадание, мы понимаем, что есть какая-то грань, которую никак нельзя переступать.

Мураками поливал готовые распуститься тюльпаны.

Мне хотелось как-то ответить на его сочувственные слова, но говорить не хотелось. Несмотря на весну, изо рта вырвалось белое облачко пара.

– Это из-за того, что я вам рассказал? – спросил начальник, по-прежнему стоя ко мне спиной.

– О чём вы?

– О чуде, которое случается на этой станции. Помните, вы как-то спрашивали? С тех пор я частенько вас здесь наблюдаю.

– А… Нет, дело не в этом, – ответила я, но поняла, что отпираться смысла нет, и добавила: – Не то чтобы я верю в эту легенду. Просто… какая-то часть меня ещё надеется, что встреча возможна.

– К тому же хорошей погоды пока не ожидается, – мягко продолжил мужчина, щурясь на ветру. – А легенда гласит, что чудо случается, если прийти на станцию в ясную погоду, когда закат разольётся по безоблачному небу.

– И тогда, если сесть на эту скамейку и изо всех сил пожелать с кем-то встретиться, то этот человек приедет на закатном поезде, верно?

В легенды я не верю. Но мои дни были полны глубокой печали, и мне хотелось найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться – пусть даже и простое суеверие.

– Недавно как раз был такой безоблачный день, но закат выдался не слишком ярким. Иногда закат был таким, как надо, но по небу плавало несколько облаков. Не везёт мне что-то, – с долей самоиронии сказала я. Управляющий посмотрел мне в глаза.

– Значит, пока недостаточно.

– Недостаточно? – не поняла я.

Мураками вернулся к поливке цветов.

– Для чуда нужно, чтобы не было ни единого облачка, а закат был ярким и окрашивал всё небо. Правда, сам я тоже не видел. – Продолжая поливать цветы, он добавил: – К тому же… Может быть, что вы оба ещё не готовы.

– Мы оба? Я и Ёта?

– Почему вы хотите встретиться с Ётой? И как вы думаете, хочет ли он сам встретиться с вами? – спросил Мураками, но его лицо тут же приняло смущённое выражение. – Прошу прощения. Это просто мои предположения, не обращайте внимания.

Что же я тогда ответила?..

Я безумно скучала по сыну. Я – его мать. Разве нужны ещё какие-то причины?..

А хочет ли Ёта встретиться со мной?..

Когда я вынырнула из своих мыслей, Мураками уже не было. Я осталась совершенно одна на безлюдной станции. Ветер усилился, и облака полностью скрыли небо. Пора домой.

Но домой идти не хотелось. Без Ёты дом казался слишком большим, слишком многое там напоминало о сыне…

– Извините.

Голос раздался совсем рядом со мной, и я едва не подскочила от неожиданности. Рядом со мной стояла та самая девочка, которая недавно ушла в здание станции. Присмотревшись, я заметила, что лицо у неё было совсем детское.

Девочка в форме частной средней школы снова собрала распущенные было волосы.

Школьница стояла и смотрела на меня своими большими глазами, и я чуть было не отвела взгляд.

– Простите, не ваш?

– Кто?

Девочка держала на руках чёрного кота. Гладкий, блестящий кот не обращал на меня ни малейшего внимания.

– А, это Горо. Он живёт в кафе «Сан-Марино».

Должно быть, Горо последовал за Мураками, когда тот отправился поливать цветы.

– Понятно.

Школьница аккуратно опустила кота на землю и села в подошедший поезд. Пока я провожала её взглядом, Горо успел куда-то уйти.

Когда мы жили в кооперативном доме, Ёта был кем-то вроде лидера.

Его, всего только третьеклассника, уважали даже жившие по соседству ученики старших классов – настолько серьёзным он был. Он всегда первым приходил на место сбора учеников и всегда здоровался с окружающими взрослыми.

В новой школе поначалу тоже всё было хорошо.

Но в четвёртом классе он начал пропускать уроки, ссылаясь на боль в животе. Раз в неделю, потом каждые четыре дня, каждые два дня… В итоге Ёта даже перестал называть причину.

На летних каникулах мы всей семьёй ходили в походы и ездили к моей маме в префектуру Миядзаки. Я успокоилась, увидев, что сын веселится, как прежде, но, как только лето закончилось, он почти перестал выходить из комнаты.

«Не то чтобы над ним издеваются, но некоторые над ним подшучивают», – робко поясняла молодая учительница. А потом она сказала, что проблема уже решена и сейчас одноклассники с нетерпением ждут, когда он вернётся в школу.

Но в тот день, когда Ёта впервые за долгое время пошёл в школу, он, весь бледный, почему-то вернулся домой в обед. С тех пор он почти со мной не разговаривал.

И я ничего, ничего не смогла сделать для запершегося в своей комнате сына.

– Пи-и-и. – Где-то рядом раздался протяжный звук.

У меня перехватило дыхание, но это была всего лишь рисоварка.

Кэнскэ, до сих пор смотревший телевизор, как по команде подошёл к столу. Поверх джемпера он накинул тёплую жилетку – холод мой муж переносит плохо.

Я с каким-то странным чувством наблюдала, как Кэнскэ добавляет в кипящую на портативной плите кастрюльку разные ингредиенты.

Ничего не меняется. Когда Ёта перестал выходить в гостиную, я относила ужин прямо в детскую. Пить по утрам кофе он тоже перестал. Мы уже много лет сидели за столом вдвоём.

Но даже так – мне достаточно было просто чувствовать присутствие Ёты в доме. Вернее, это сейчас я понимаю, что этого было достаточно. Но почему же тогда я так упорно заставляла его ходить в школу?..

– Лучшая еда для таких холодов, – заметил муж, сидя у плитки.

Он быстро сходил к холодильнику за пивом и, не удержавшись, открыл банку ещё до того, как вернулся за стол.

Я разложила по тарелкам рис, налила в кружки чай и принесла еду на стол.

Кастрюлька булькала на портативной плите. Я уменьшила огонь и открыла крышку. По комнате распространился аромат бульона.

– Кстати, звонил директор школы, – через какое-то время вспомнил Кэнскэ.

– Тебе на мобильный?

– Номерами мы обменивались, но раньше он не звонил. Я прямо подпрыгнул от неожиданности, – поведал муж, дуя на горячий кусок жареного тофу.

Я отложила палочки.

– Насчёт выпускного?

– Да. Попросил прийти и забрать аттестат Ёты. Вот уж не ожидал, что они такое сделают…

– И что ты ответил? Согласился? – спросила я, невольно понизив голос.

– Не-а, – пожал плечами муж. Почувствовав моё облегчение, он кивнул. – Я хотел пойти, но потом узнал, что ты отказалась, и передумал. Но аттестат получить всё-таки хочется, так что я попросил отправить его нам по почте.

– Прости.

Кэнскэ взял мисочку и наложил мне еды из кастрюли. Но, даже видя исходящую паром еду, я ничего не почувствовала.

– Послушай, Кэнскэ…

– Стоп. Мы ведь договорились не говорить об этом, помнишь? – горько улыбнулся муж.

– Но… – продолжила я. – Я всё-таки хочу подумать, как нам жить дальше.

– Хм-м. Так ты всё ещё думаешь о разводе? – сделал вывод Кэнскэ, подцепляя палочками кусочек курицы.

Я кивнула.

– Ты молодой, найдёшь себе жену помоложе – может, ещё и детей завести сможешь. Дом можно будет продать. Ну или не продавать – я могу, например, просто уйти… Думаю, нам обоим лучше начать новую жизнь.

Кэнскэ с самого начала хотел детей, и, когда наконец появился Ёта, муж его просто обожал. Теперь же, когда сына не стало, обожающий детей Кэнскэ отдаёт всю свою любовь собаке.

Если у него есть второй шанс, то пусть муж лучше воспользуется им поскорее. Он просто обязан.

– Ваше предложение очень ценно, но, к сожалению, я вынужден его отклонить. Лучше ешь давай, а то до самого вкусного так и не доберёмся.

Кэнскэ всегда такой оптимистичный… Он не меняется.

– Тётя, отойдите, пожалуйста, – попросила школьница, в этот раз даже не заходя в здание станции – вместо этого девочка подошла прямо ко мне.

Это была та самая девочка, с которой я разговаривала на днях.

Пока я удивлённо глядела на неё, школьница указала на скамью для собраний, на которой я и сидела.

– Вы постоянно тут сидите, а, между прочим, я тоже хочу!

Говорила девочка довольно резко, но глаза её были опущены, и она беспрестанно беспокойно моргала, шевеля длинными ресницами. Возможно, обычно она ведёт себя более скромно.

– А… Прости, – сказала я, вставая, но школьница покачала головой.

– Просто подвиньтесь немного, чтобы я тоже могла сесть. Тёть, вы ведь за тем же самым пришли, разве нет?

Плюхнувшись рядом, девочка будто сразу забыла о моём существовании и уже копалась в телефоне.

«За тем же самым»…

– Неужели и ты?.. – недоверчиво спросила я, и собеседница пожала плечами:

– Вы ведь тоже ждёте закатный поезд?

– А… да.

– Так и думала. Я тоже его жду.

– Понятно…

Наглость школьницы немного раздражала – ни грамма уважения к старшим. Я выпрямилась и откашлялась.

– Между прочим, я тебе не «тёть» – у меня тоже имя есть. Нельзя так со старшими разговаривать!

Девочка, словно вдруг придя в себя, широко распахнула глаза и залилась краской.

– Простите… Тёть… ой, то есть… Извините, как вас зовут? Я Саэ. Саэ Нацумэ. – К концу фразы её голос был уже едва слышен.

– Меня зовут Юко Синохара. Я замечала, что ты постоянно сидела в здании станции. Неужели ждала там, пока я уйду?

– Точно. А вы, тё… то есть Юко, никак не уходили. Вот я и взбесилась, – просто сказала Саэ. Я невольно улыбнулась.

Мне даже стало стыдно за то, что я постоянно занимаю скамейку.

– Не получится, – пробормотала Саэ, снимая резинку с волос.

Я подумала было, что девочка обращается ко мне, но глаза её были обращены к небу.

– Кажется, сегодня тоже можно на чудо не надеяться.

Погода стояла ясная, но по небу скользило несколько облачков. Поднялся ветер, и длинные волосы Саэ затанцевали в потоке воздуха.

Школьница вдруг повернулась ко мне:

– Что-то у меня такое ощущение, что по-настоящему ясного неба вообще не бывает.

– Бывает иногда, но в такие ясные дни обычно заката толком нет. А когда закат яркий – в небе много облаков…

Каждый раз, когда прихожу сюда, я ловлю себя на том, как жалко выглядят мои попытки поверить в чудо.

Я знаю, что чудес не бывает, и всё равно хожу на эту станцию. Возможно, так я пытаюсь сбежать от реальности.

– Во втором классе уроки будут заканчиваться ещё позже, вот ужас-то…

– А ты, получается, только первый год в средней школе… Судя по форме, ты из средней школы Оку-Хаманако?

– Мама там училась. Меня так упорно туда отправляли, что пришлось поступить. Правда, от Какэгавы ехать далеко… – На лице Саэ отобразилось огорчение.

За её спиной уходили вдаль рельсы. Там, впереди, деревья создавали естественный зелёный тоннель.

– Скоро уже каникулы, да?

– Но сначала контрольные… Ужас!

Если бы Ёта был жив, он был бы на год младше Саэ. Современные дети в средней школе выглядят такими взрослыми… Интересно, каким бы сейчас был Ёта?..

Перед мысленным взором возникло невинное лицо сына, и в душу начала просачиваться печаль.

– Ты давно сюда ходишь? – спросила я с улыбкой, подавив скорбь.

– С тех пор, как услышала легенду. Месяца три, получается. В дождливую погоду я не прихожу, а вот в облачные дни стараюсь – вдруг облака все-таки рассеются. Правда, посидеть я могу только полчаса – до следующего поезда.

– Я хожу сюда уже месяцев восемь. Подходящие закаты уже случались, но поезд пока так и не приехал.

Я подавила едва не вырвавшийся вздох. Саэ, к счастью, смотрела в телефон и ничего не заметила.

Мы, пришедшие с одной целью, сидели вдвоём на безлюдной станции. Небо над нашими головами постепенно темнело, а поверхность озера приобрела слабый оранжевый оттенок. Облаков стало только больше – они словно говорили, что сегодня чуда точно ждать не стоит.

– Среда, – обронила Саэ, не отрываясь от экрана. – Обещают, что в среду вероятность осадков нулевая. Правда, не уверена, что это поможет.

Интересно, кого ждёт Саэ?..

Я так и не решилась это спросить, и школьница уехала на следующем поезде. Мы даже не попрощались.

Я до сих пор помню тот разговор.

В день начала учебного года ставший уже пятиклассником Ёта в кои-то веки появился на кухне. Сын сел за стол с опущенной головой. В руке он держал свой школьный ранец.

«Дети чувствительны к малейшим изменениям в поведении родителей. Старайтесь вести себя как обычно», – при каждой встрече говорил мне психотерапевт. Но в тот день я была вне себя от радости.

– Хлеб будешь? А яичницу?

– Ага.

Ёта, больше ничего не говоря, поглядывал на часы. Он всё-таки помнил про торжественную линейку, и это меня уже очень радовало.

Ёта почти ничего не съел, но кофе выпил. А потом растерянно посмотрел на меня.

– Интересно, получится ли у меня ходить в школу?

– Получится. А как же иначе!

Всё это время сын смотрел в стол.

Если упустить сегодняшний день, он так и не решится пойти в школу. Нужно всё-таки отправить его на занятия – мои мысли были всецело заняты только этим.

– Всё будет хорошо. Ты сможешь, я в тебя верю.

Я хотела, чтобы он кивнул, и от нетерпения даже невольно подалась вперёд. Я просто не могла вести себя как обычно.

– Если захочешь, можешь уйти пораньше. Давай я дойду с тобой до школы?

После этих моих слов Ёта покачал головой:

– Не надо. Я сам дойду.

При виде закинувшего на спину ранец сына мои глаза мгновенно наполнились слезами, и всё вокруг расплылось.

Ёта молча вышел из дома. Я вышла на улицу, смотря ему вслед, и так и стояла, пока он не скрылся из виду.

В тот день стояла ясная погода, и озеро Хамана вдалеке было по-настоящему прекрасно. Я начала надеяться, что тяжёлым дням всё-таки придёт конец.

Но моя хрупкая надежда растаяла, как дым, когда позвонили из полиции.

В среду я ходила обедать с Мисато.

Станция Хамамацу, на которой я не бывала уже довольно давно, заметно изменилась. Привычная бакалейная лавка закрылась, и на её месте работала, как будто всегда тут и стояла, булочная. На месте парковки теперь был супермаркет. В глаза бросалась надпись: «Круглосуточно».

Мы отправились в кафе на седьмом этаже здания станции. За обедом мы снова болтали о прошлом и о Рэнке. Я притворялась весёлой и разговорчивой до самого конца, пока сотрудник кафе не попросил нас освободить столик.

Обратно мы ехали на машине Мисато. По дороге я посмотрела на небо – оно, как и говорила Саэ, было безоблачным. Возможно, сегодня чудо всё-таки случится.

– Здесь остановить? – спросила Мисато, останавливаясь у станции Сундза.

– Ага, – кивнула я. – Надо сделать кое-что.

С Саэ мы виделись почти каждый день. Нас так часто видели сидящими вместе на скамье для собраний, что местные бабушки уже начали принимать нас за мать и дочь.

– Спасибо, что подбросила. Давай как-нибудь ещё в кафе сходим, – сказала я, собираясь выйти из машины.

Подруга почему-то поджала губы. Впрочем, мы дружим достаточно давно, чтобы я понимала, что это значит: Мисато хотела мне что-то сказать.

Я убрала руку с ручки пассажирской двери. Мисато, немного помолчав, с видимой неохотой открыла рот.

– Слушай, а может… пора перестать надеяться на чудо с закатным поездом?

– Что ты имеешь в виду?

Подруга мельком взглянула на станцию и снова печально посмотрела на меня.

– Ты ведь веришь в эту легенду, да? Веришь, что можно ещё раз встретиться с умершим?

– Да не то чтобы…

Но я не могла уверенно сказать, что не верю. Я ходила сюда всё чаще, и эта легенда казалась мне единственным шансом снова встретиться с сыном.

– Это может прозвучать жестоко, но позволь дать тебе дружеский совет: перестань цепляться за прошлое. Уже почти два года прошло. У тебя есть Кэнскэ, и я хочу, чтобы вы были счастливы. Пора бы вернуться в реальный мир, понимаешь?

Я не могла оставить Ёту в прошлом. Раз прошло два года, то я обязана его забыть? Но ведь он был и остаётся моей реальностью…

Я не могла позволить себе высказать всё, что думаю, – не хотела ранить добрую подругу.

Мисато смотрела на меня глазами, полными слёз.

– А ты правда предложила Кэнскэ развестись?

Так вот о чём она хотела поговорить…

Я кивнула, и глаза подруги ещё больше увлажнились от слёз.

– Ты же знаешь, Кэнскэ дружит с моим мужем. И вот муж мне рассказал, что он недавно напился и просил совета.

Я промолчала. В голове роилось множество оправданий, но все они лопались, как мыльные пузыри.

– Зачем вам разводиться-то? Я, конечно, понимаю, как тебе тяжело из-за Ёты, но…

Не понимаешь.

– Но Кэнскэ ведь не легче! Вы же муж и жена, вы должны поддерживать друг друга!

Моих чувств никому не понять.

– Ёта очень расстроится, если вы расстанетесь.

Это просто фантазии.

Сколько ещё мне нужно сдерживать себя, чтобы стало легче?..

Мисато ни в чём меня не обвиняет – она просто искренне волнуется за нас с Кэнскэ. Поэтому я должна сохранять улыбку.

– Прости, если заставила волноваться. Я и сама не знала, что делать…

Я словно со стороны смотрела, как сижу и улыбаюсь. Я стала роботом – эта мысль помогает сохранять улыбку в любой ситуации.

– То есть развода всё-таки не будет? У меня даже дочка в шоке – похоже, случайно услышала тот разговор.

– Прости, прости. Больше так не буду, обещаю.

Мисато наконец успокоилась, и я, поблагодарив подругу, вышла из машины. Я помахала рукой, проводив взглядом взбирающийся по склону автомобиль, перешла дорогу по зебре.

К вечеру, похоже, температура немного снизилась – мне было холодно.

На скамейке уже сидела Саэ. Девочка, по своему обыкновению, не отрывалась от смартфона, но всё-таки бросила на меня короткий взгляд.

– Что-то вы поздновато.

– Это ты рановато пришла.

Я присела рядом. Саэ убрала телефон в рюкзак и выпрямилась.

– Погода такая хорошая, что я ушла пораньше.

– Правда? Но так ведь нельзя!

Я нахмурилась, а Саэ, глядя на меня, хихикнула.

– Шучу. Я заплатила подруге сто иен, чтобы она одолжила мне велосипед, примчалась на станцию и успела на более ранний поезд, только и всего.

– Ох, не пугай меня так.

– Вы слишком серьёзная.

Ох уж мне эти нынешние школьники… Поймав себя на этой мысли, я поняла, что начала стареть.

В небе полыхал оранжевый закат. Над озером всё-таки были облака, но такие лёгкие, что могли рассеяться в любой момент.

– Сегодня вполне может случиться чудо. – Глаза Саэ сияли так же ослепительно ярко, как озёрная гладь.

Мы уже несколько дней подряд приходим сюда и сидим рядом в ожидании чуда, но так и не поговорили о своих желаниях. Все наши беседы сводились к обсуждению погоды или произошедшего за день, но даже такие разговоры случались нечасто.

– О, Горо! – радостно воскликнула девочка, заметив кота. Сам он сидел на краю платформы и сосредоточенно вылизывался, не обращая на неё ни малейшего внимания. – Правда, пока вы здесь, он вряд ли подойдёт.

Когда Саэ сидит на станции одна, Горо с радостью забирается к ней на коленки.

– Наша собака ведёт себя точно так же – тоже меня не любит. Может, я в целом животным не нравлюсь?..

– Ого, так у вас есть питомец?

– Чёрный сиба-ину. Он милый, но ко мне почти никогда не подходит.

– Кусается?

– Нет, конечно. Я его кормлю, выгуливаю – а у него вечно такой вид, будто он мне одолжение делает. И погладить не даёт, сразу убегает. – Я надулась, а Саэ рассмеялась в голос.

– Ого, сколько новой информации! А вы замужем? Мы толком ничего друг о друге и не знаем, оказывается.

– Ну, я ведь и не рассказывала.

Мы просто сидим вместе на скамье для собраний. Но обе ждём одного и того же чуда.

– Послушай, – начала было я и сразу замолкла. Саэ, явно поняв, что я хочу сказать, кивнула:

– Ладно.

– Но я же ещё ничего не сказала.

– Это чтобы мы лучше узнали друг друга, так? В школе тоже про это говорили. Взаимопонимание или как там его… Важная, в общем, штука.

Я думала, что подростки не любят рассказывать о себе. Ёта тоже раньше рассказывал обо всём, но потом он перестал выходить из комнаты и говорил всё меньше…

– Давайте я начну.

Слова Саэ остановили поток воспоминаний. Девочка, чуть запрокинув голову, смотрела в небо.

– Полгода назад… Полгода назад я потеряла маму. – Я никак не ожидала услышать это. Сердце пропустило один удар. – Раньше у нас были отличные отношения, но в последнее время она стала сильно ко мне цепляться – ругала за грубость, заставляла убираться, даже решила, в какую среднюю школу я пойду, а меня и не спросила… Поначалу я слушалась, но под конец мы начали постоянно ссориться. Мама заболела, попала в больницу и стала только больше на меня срываться. – Саэ заправила длинную прядь за ухо и опустила глаза. – Сейчас я понимаю, почему она так цеплялась… Она ведь знала, что скоро умрёт, что больше не сможет быть рядом со мной… Но мне она до последнего врала, что скоро поправится. И папа был с ней заодно.

Мама Саэ, узнав, что ей осталось недолго, хотела показать дочери свою заботу. Мы даже не были знакомы, но её чувства были мне до боли близки.

– Когда я узнала про закатный поезд, мне захотелось встретиться с мамой и всё ей высказать.

– Всё высказать?

– Да, – уверенно кивнула Саэ. – Меня взбесило, что мама скрывала от меня болезнь. Если бы она всё рассказала, я бы чаще навещала её в больнице, мы бы больше разговаривали… Я никогда не смогу простить ей эту ложь, – сказала девочка и смущённо улыбнулась. – Мы сильно поссорились, а через неделю после этого мама умерла. Я не успела помириться с ней и даже попрощаться…

Я видела, сколько сил ей требуется, чтобы улыбаться. Девочка с трудом сдерживала дрожь в голосе. Без малейших колебаний я взяла Саэ за руку.

– Что, серьёзно? – Несмотря на грубый тон, школьница всё-таки не стала стряхивать мою руку.

Маленькая девочка, отчаянно притворявшаяся, что всё в порядке, напоминала меня саму – я точно так же отчаянно притворяюсь. Хотя вряд ли эта маска может кого-то обмануть…

Что ж, пришла моя очередь рассказать свою историю.

– Я… потеряла сына.

– Что-то такое я и предполагала.

Я заглянула в себя – подавленные чувства крутились в туманном омуте.

– Его звали Ёта. Это случилось в первый день учебного года, когда он пошёл в пятый класс. Понимаешь, после смерти бабушки Ёта всё больше замыкался в себе, всё реже ходил в школу, а там над ним, похоже, издевались…

– Ого.

– И вот в первый учебный день он сказал, что всё-таки попробует сходить в школу. Я была так рада, так старалась его подбодрить…

Я уже сотни, тысячи раз прокручивала в голове тот день. Я старалась его подбодрить, старалась помочь ему, но, может, мои слова делали ему только хуже?..

Если бы я могла вернуться в тот день, я бы обняла сына и никуда, никуда его не отпустила. Честно говоря, мне хотелось убить себя за то, что тогда с улыбкой проводила его в школу…

– Ёта… Как мне рассказали, он дошёл до школьных ворот, но потом вдруг повернул назад и помчался обратно на остановку. Ёта побежал по зебре через дорогу, а тут машина, и…

Я не могла противиться вдруг переполнившим меня чувствам. С трудом дыша, я посмотрела на Саэ.

– Ёта вышел из дома таким бодрым… А вернулось его неподвижное тело. Я не могла в это поверить. Не хотела верить. Но это была правда…

Саэ молчала.

– Знаешь, это очень странное чувство. В тот день наше с Ётой время остановилось, а жизнь всё равно идёт своим чередом. Муж и подруги беспокоятся обо мне, окружающие стараются не задеть, но всё без толку. Ничего не помогает. Я не могу без Ёты. Не могу…

Я вдруг почувствовала тепло. Саэ взяла мою правую руку в свою.

– Конечно, нет смысла это говорить, но я всё-таки скажу. Я вас понимаю.

– Ага…

– Но они не поймут. – Саэ шумно выдохнула через нос.

Интересно, а «они» – это кто?

– Все эти службы поддержки. К нам домой время от времени приходят эти… как их там?.. какая-то там детская консультация или что-то вроде того. Вешают лапшу на уши про всякую там «психологическую помощь» и прочую «поддержку». Чего они прицепились-то? Я что, похожа на немощного человека? – Девочка решила высказать своё недовольство, и я согласно кивнула.

– Я тоже так думала.

Все, кто решается выразить поддержку, очень добры, но эта их доброта словно прямо указывает на мою слабость, заставляет осознать, что я нуждаюсь в поддержке.

– Я тут подумала, – тихо сказала Саэ. – А может, закатный поезд не приезжает просто потому, что мы не заслуживаем этого чуда?

– Не заслуживаем?..

Саэ кивнула и посмотрела прямо мне в глаза.

– После смерти мамы я совсем разучилась плакать. Вы тоже рассказали такую печальную историю, но ни разу не заплакали.

– Точно. Я как будто стала роботом.

– Роботом? – засмеялась Саэ. – Какое-то устаревшее сравнение. Чего не какой-нибудь ИИ?

– А мне вот, наоборот, ИИ и в голову не пришёл. Ты мне в дочки годишься, так что неудивительно, что и ощущения у нас разные. У роботов нет души, помнишь? Тело двигается, а чувств нет. Примерно так я себя и ощущаю.

– Так это и есть ИИ.

– А, вот оно что.

Мы хором засмеялись. А потом мне в голову вдруг пришла одна мысль.

– Мы не можем плакать, потому что не хотим принимать утрату любимого человека. Слишком не хотим признаваться себе, что его больше нет.

Я до сих пор не хотела этого принимать. Если бы мои слёзы могли вернуть Ёту, я могла бы плакать сколько угодно, но это невозможно.

– Я тоже не хочу это признавать. Но если мы всё-таки встретимся, то признать придётся.

Мы посмотрели друг на друга и почти одновременно кивнули.

Я вдруг вспомнила слова Мураками. Да, я определённо ещё не готова к встрече с Ётой.

Я скучаю по сыну. Мне хотелось встретиться с ним и повернуть время вспять. А на самом деле, возможно, мне нужно принять тот факт, что в этом мире Ёты больше нет. Тех дней уже не вернуть. Умом я это понимала, но сердце не желало признавать утрату. Я даже ходила на групповую терапию для родителей, потерявших своих детей, но и это как будто происходило не со мной.

– Знаешь, Саэ… Я, кажется, сейчас расплачусь.

– Угу…

Голос девочки уже дрожал. Её глаза были полны слёз. Саэ изо всех сил пыталась принять утрату любимой мамы.

На самом деле, я давно поняла, что прошлого уже не вернуть. Может быть, я не смогу преодолеть свою печаль, но я должна наконец признать смерть Ёты.

Я помню тот день, когда узнала, что беременна. Когда впервые услышала голос сына. Мероприятия в садике. Даже самые обычные дни полны воспоминаний о нём.

Моего любимого человечка больше нет. Жизнь Ёты, доброго, тёплого и яркого, как солнышко, угасла навсегда.

Все те смешанные чувства, что клубились невнятным туманом где-то в животе, поднялись выше, в лёгкие, в горло, в нос, – и потекли слезами по щекам.

Я скучаю. Я так хочу встретиться с тобой, Ёта.

Я поверила в чудо, которого даже никто не видел, только потому что хотела встретиться с сыном и извиниться перед ним. Прости, что я оказалась такой никудышной матерью. Прости, что не смогла защитить.

Саэ, сидевшая рядом, с трудом сдерживая слёзы, понимала мою боль.

Только сейчас я заметила, что мы сидели, обнявшись. Слёзы лились, не переставая.

Всё-таки никакой я не робот – я чувствовала и тепло текущих по щекам слёз, и холод весеннего ветра.

Наконец отпустив друг друга, мы обе засмеялись.

– Что-то я как после бассейна – спать охота… – Саэ зевнула и подняла глаза к небу. – Этак мы и сегодня закатного поезда не дождёмся, – пробормотала девочка.

Я тоже посмотрела на небо. Его раскрашивал узор из множества облачков. Даже если закатного поезда сегодня не будет, это небо казалось мне красивее обычного.

Я проснулась от стука в дверь. Прежде чем я успела отозваться, дверь открылась, и в тёмную комнату проник свет из коридора.

– Как самочувствие?

Тёмный силуэт в дверях принадлежал Кэнскэ.

Три дня у меня держалась высокая температура. Сказали, из-за воспаления миндалевидных желёз. Я померила температуру. Градусник показывал нормальное значение.

– Уже в норме, – ответила я, чувствуя, что горло тоже болеть перестало. – Который час?

– Девять вечера. Я тут тебе кашу принёс, будешь?

Я нажала кнопку на пульте, включая свет. Передо мной стоял муж с подносом в руках, по-прежнему одетый в деловой костюм. На подносе стояли маленькая кастрюлька и мисочка, а рядом лежали палочки.

– Сам приготовил?

– Да если бы – Мисато с мужем принесли. Но я её подогрел!

Я приподнялась, и Кэнскэ поставил на тумбочку кашу. От неё валил пар. Поверхность каши казалась густой, как клейстер.

– Кажется, с подогревом я немного перестарался, но она вкусная, я пробовал. – Муж прикрикнул на сунувшегося в комнату пса: – А ну брысь!

Я тоже подумала, что питомец нацелился на кашу, но Цуки подошёл с противоположной стороны кровати и поставил передние лапы на матрас. Я погладила его по голове, и пёс радостно замахал хвостом.

– Чего это он вдруг ласковый такой?

– Чувствует, что мне плохо, наверное, – днём несколько раз к двери подходил.

Где-то со вчерашнего дня Цуки вдруг стал ластиться ко мне.

– Вот и пойми его, – усмехнулся Кэнскэ. Я тоже засмеялась.

Наверняка дело в том, что я научилась хоть немного выражать свои чувства.

– Цуки, как поправлюсь – пойдём гулять, – пообещала я. Пёс, услышав заветное слово «гулять», активно замахал хвостом.

Каждый раз, когда я подзывала Цуки, в голове появлялась одна и та же мысль.

– Мне кажется или имя Цуки чем-то похоже на имя Ёты?

– Ёта – как солнце, Цуки – как луна [16]… Ну, буквально так и есть.

– Прости. – Я сжала руками одеяло. – Прости, что наговорила всякого… На самом деле я не хочу разводиться, просто… просто мне хочется, чтобы ты снова смог стать отцом, и…

– Да я понимаю.

Его голос звучал так нежно, что мои глаза моментально наполнились слезами. Однажды дав волю чувствам, я больше не могла их контролировать и в последнее время плакала почти постоянно.

Отставив поднос в сторону, Кэнскэ обнял меня.

– Ничего. Я рад, что мы наконец-то смогли поговорить об этом.

Я уткнулась лицом в грудь мужа, и меня волной накрыла вся печаль того далёкого уже дня.

– Это моя вина. Это я довела Ёту. Это из-за меня он…

– Ты не виновата.

– Я должна была заметить, что ему тяжело. Почему, почему я не разрешила ему остаться дома?.. Мать называется!.. Я же… я же сама его и убила…

После этих моих слов Кэнскэ взял меня за плечи и резко отодвинулся. Теперь он смотрел прямо на меня.

– В последний день каникул я тоже погладил его по голове и пожелал удачи. Ёта кивнул, но, уверен, он почувствовал себя брошенным… Я тоже виноват. – Даже не пытаясь сдержать текущие по щекам слёзы, супруг продолжил: – Я слышал, одноклассники были рады его видеть – ещё по пути в школу говорили: «С возвращением», «Тебя все ждут»… Классная руководительница тоже махала ему рукой. Уверен, они все тоже чувствуют вину за смерть Ёты.

Смерть Ёты причиняет боль не только нам… Я покачала головой, стараясь не плакать. В любом случае больше всех виновата я. Я, мать, которая должна была больше всех оберегать его…

Кэнскэ сильнее сжал мои плечи.

– Ёта просто слишком удивился такой доброте, вот и сбежал. Ему просто не повезло, что в это время на дорогу выехала машина.

– Некоторые думают, что он сам бросился под машину. Но это… это уже слишком!..

– Ну не знаю… – Кэнскэ улыбнулся сквозь слёзы. – Главное, чтобы мы сами знали правду – а остальное неважно.

– Как ты умудряешься быть таким сильным, Кэнскэ?..

Муж на секунду опустил глаза – и я тут же всё поняла. Никакой он не сильный. Ему точно так же тяжело, но он изо всех сил старается не дать себе сломаться.

Кэнскэ подбадривал меня, скрывая собственную боль.

– Мне тоже больно. Каждый день сердце буквально разрывается. И это совершенно нормально – я ведь тоже потерял ребёнка. – Мокрое от слёз лицо супруга искривилось. – Но ещё больнее видеть твои страдания, Юко. Я же вижу, как тебе тяжело – но ничем не могу помочь и чувствую себя ужасно жалким.

– Не говори так. Если бы не ты, я бы уже…

Даже если бы я не наложила на себя руки, я бы уже давно умерла от горя.

– У меня никого, кроме вас с Ётой, нет. И это никогда не изменится. Так что больше не говори про развод, ладно?

– Л-ладно…

– Даже если Ёты больше нет, он навсегда останется нашим ребёнком. Я всегда буду любить его. А, ну и Цуки тоже.

Пёс, будто понимая, радостно носился по комнате.

– Я в порядке. Теперь в порядке. – Я вытерла слёзы. Кэнскэ сжал мою руку.

– Всё уже давно в порядке – мы же вместе! Да и не только мы – ещё есть Мисато с мужем. Мы можем поддерживать друг друга, а значит, у нас всё хорошо аж за четверых!

Я абсолютно не понимала, что он такое несёт, но точно знала, что Кэнскэ изо всех сил старается утешить меня. Всё это время я не понимала, что мужу ничуть не легче, и просто тонула в собственном горе, как будто я несчастнее всех на свете.

– Кстати, ты уже поужинал?

– Нет пока.

– Тогда давай вместе поедим. Можем просто разогреть что-нибудь.

Я встала с кровати. Кэнскэ радостно улыбнулся мне и наконец отправился переодеваться.

Глядя ему в спину, я ещё раз мысленно извинилась перед мужем.

Я наконец смогла принять смерть Ёты, и это осознание будто открыло мне глаза – я и впрямь увидела то, чего до сих пор не замечала.

Но… Но я всё равно хотела ещё раз увидеть сына, ещё хотя бы раз обнять его.

Когда я впервые за довольно долгое время пришла на станцию Сундза, небо было абсолютно ясным. Пожалуй, я ещё никогда не видела его таким.

Я села на скамейку и принялась наблюдать за летавшими вдалеке птицами. Вот бы и Ёта мог так же свободно парить в небесах…

Вчера я впервые нашла в себе силы взглянуть в лицо прошлому – весь вечер я смотрела фото и видео с Ётой. Поначалу воспоминания причиняли боль, но потом я почувствовала теплоту в душе и даже начала улыбаться.

Не думаю, что смогу быстро измениться, но я решила, что нужно понемногу привыкать к миру без него. Это нужно нам всем – и мне, и Ёте, и всем тем, кто меня поддерживает. Только теперь я смогла посмотреть на это под другим углом.

Послышался шум автомобильных тормозов. Я обернулась и увидела незнакомый чёрный «седан». Солнце отражалось от окон, и я не видела, кто там за рулём.

Наверняка кто-то приехал на станцию, чтобы кого-нибудь проводить или встретить.

Вдруг открылась задняя дверь, и из машины вышла… Саэ.

Я замерла в изумлении. Девочка приближалась ко мне с улыбкой, какой я никогда ещё у неё не видела.

– Видела поезд? – спросила я, и в то же время глаза школьницы наполнились слезами.

– Да… Я и правда видела закатный поезд. Собственно, я приехала, чтобы сказать это.

Я по-прежнему стояла, не в силах вымолвить ни слова, и Саэ крепко сжала мою руку.

– Позавчера на закате не было ни единого облачка. И он приехал. Закатный поезд приехал!

– И ты… увидела… маму? – В горле так пересохло, что я не могла нормально говорить.

Саэ кивнула, улыбаясь сквозь текущие по щекам слёзы.

– Всё потому, что мы с вами тогда поговорили. Смогли наконец принять свою потерю.

– Мама что-нибудь сказала?

– Ой, вы даже не представляете, как мне досталось! И за поведение, и за учёбу, и за домашние дела… Но хвалила она ещё больше. И обнимала…

Я была так рада за свою юную знакомую, что и из моих глаз потекли слёзы.

Как же хорошо, что Саэ всё-таки увиделась с мамой!

Девочка вытерла слёзы носовым платком и всё таким же плачущим голосом продолжила:

– Вы обязательно встретитесь с Ётой. Погода сегодня просто идеальная! Мне так хотелось, чтобы вы тоже поверили в чудо, что я попросила папу подвезти меня до станции, чтобы успеть до заката.

Машина когда-то успела переместиться на другую сторону и стояла чуть поодаль.

– Я тоже наконец смогла откровенно поговорить с мужем, – поделилась я. На щеках Саэ снова блестели слёзы.

– Тогда всё точно будет хорошо. Я попросила закат, чтобы чудо случилось и с вами. Расскажете потом? Правда, мне надо ходить на подготовительные курсы – а то я их то и дело прогуливала, так что теперь мы не сможем видеться так часто.

– Хорошо. Удачи тебе!

– Спасибо. До свидания, – попрощалась девочка и пошла прочь.

– Послушай, – окликнула её я. – Ты рада, что смогла увидеть маму?

Саэ показала правой рукой знак «V», мило улыбнулась и зашагала к машине.

Скамья для собраний была уже занята. На ней сидел чёрный кот Горо и внимательно смотрел на меня. Я опустилась рядом, и кот, поднявшись, перебрался ко мне на колени.

Всё небо было залито невиданно ярким закатом. Оранжевый цвет разных оттенков разлился до самого горизонта, и озеро внизу сияло золотом. Сидя на скамье для собраний, я впервые ощущала, как меня окутывает спокойствие, наполнявшее весь окружающий пейзаж.

Горо у меня на коленках встал, потянулся, спрыгнул вниз и пошёл прочь, даже не оглянувшись.

– Горо! – позвала я кота, но его уже нигде не было видно.

Я вдруг заметила, как по краю платформы кто-то идёт. Это был молодой парень в тёмно-синем костюме. Увидев вышивку на груди форменного пиджака, я сразу вспомнила, что в легенде о закатном поезде присутствует ещё и дежурный, который объявляет о его прибытии.

– Вы дежурный?

– Моя фамилия Миура, – представился молодой человек. Заходящее солнце светило так ярко, что я не смогла разглядеть выражение лица собеседника.

– Извините…

– Я помогаю тем, кто приходит сюда, увидеть закатный поезд. Впрочем, вы, как я вижу, в моей помощи не нуждаетесь – я чувствую, что вы уже верите в чудо.

Солнце ушло чуть ниже за горы, и я увидела спокойное лицо Миуры.

– Я верю.

– Встреча возможна только раз и продлится лишь до тех пор, пока не догорит закат.

– Помню.

Как странно… Впервые услышав эту легенду, я подумала, что встреча не может быть такой преступно короткой, что это просто жестоко. Я даже думала, что при встрече обниму Ёту и просто убегу с ним в ночь. Но сейчас всё было иначе.

– Мне обязательно нужно кое-что ему сказать.

Золотистый свет лился с неба, как дождь или снег, окутывая всё вокруг.

Закатный поезд не приезжал лишь потому, что я никак не могла принять смерть Ёты. Только теперь, кажется, я смогла очнуться от долгого сна. Вернее, мне всё ещё хотелось оставаться во сне, но я понимала, что уже пора вставать.

– Поезд скоро прибудет.

Я проследила за взглядом Миуры и тоже посмотрела вперёд. Стук колёс раздавался всё ближе. Зелёный тоннель засиял – и показался поезд.

Я ахнула. Сверкающий вагон, несомненно, принадлежал тому самому закатному поезду. Он затормозил, растворяя оранжевый мир вокруг.

Поезд остановился. Двери открылись, и на платформу сошёл чёрный силуэт, и в тот же миг я бросилась ему навстречу.

– Ёта… Ёта!

Я узнала сына даже по силуэту. Ёта стоял в той же одежде, в которой вышел в тот день из дома, и плакал, глядя на меня.

– Ёта!

Я обняла сына, тут же ощутив знакомый запах. Не в силах вымолвить ни слова, я беспрестанно ощупывала его, сверяясь со своими ощущениями, – слишком боялась, что он просто растает в воздухе.

– Мама…

Я так давно не слышала его голоса… Из глаз непрерывным потоком текли слёзы. Когда я наконец отпустила его, желая рассмотреть лицо, я обнаружила, что сын смущённо потупился.

Слёзы всё лились и лились, будто из глаз вытекала вся жидкость, что только есть в теле. Я могла только плакать. Мне хотелось столько всего сказать, но сейчас я только плакала, не в силах выдавить из себя ни единого слова.

– Мама… Мам… Это… – Ёта силился что-то сказать сквозь слёзы.

– Что такое? Я выслушаю всё, что ты захочешь рассказать. – Я погладила сына по голове, и он вытер слёзы рукавом.

– Прости. Прости, что так тебя расстроил… У тебя из-за меня было столько проблем… Прости, – надрывно повторял Ёта.

Я отрицательно покачала головой:

– Это ты меня прости. Я так берегла тебя, но заставляла пойти в школу… Я слишком давила на тебя…

Только благодаря Ёте этот мир казался мне тёплым, только благодаря сыну мне казалось, что всё вокруг окутано ярким светом.

– Да нет же! Я сам виноват. Дошёл до школы, а потом испугался…

– Ёта…

– Мам, говорят, я больше не смогу вернуться домой, не смогу быть с тобой и с папой… Потому что я уже умер… – По щекам Ёты катились крупные слёзы. Я молчала. Мне хотелось плакать вместе с ним, хотелось взять его и куда-нибудь убежать.

Я осторожно коснулась щеки сына, вытирая пальцами его слёзы, и в мозгу сразу всплыло множество воспоминаний. Я вдруг осознала, каким сокровищем были те обыкновенные дни.

Я уже не увижу, как он вырастет, не смогу быть рядом, пока он становится взрослым. Но если я всё-таки смогу ещё что-то сделать для него, то я это сделаю.

– Не плачь.

– Но…

– Помнишь? Помнишь, как ты в первом классе занял первое место на эстафете? Вот и тут точно так же. Ты просто добежал до финиша чуть раньше.

Я улыбнулась, собрав все силы внутри. Это была не та притворная улыбка, которую я показывала, желая скрыть эмоции, – сейчас я всем сердцем захотела улыбнуться. Ради Ёты. И ради себя самой – ведь мне предстояло жить дальше.

– Поэтому, – продолжила я, – я хочу, чтобы ты подождал нас с папой: когда-нибудь мы обязательно тебя догоним. Хорошо?

Ёта изо всех сил старался удержать слёзы. Я заглянула ему в глаза. Только бы он понял меня! Только бы мои чувства достигли его сердца…

– Ты не один. Мы всегда-всегда думаем о тебе.

– Бабушка с дедушкой тоже так говорили.

– Вот видишь, – кивнула я, и Ёта наконец немного расслабился. – Обещаю, я буду жить изо всех сил и когда-нибудь приду к тебе. И тогда мы будем много-много болтать все втроём – ты, я и папа.

– Угу. Смотри, ты пообещала!

Он такой маленький, а так старается понять меня… Даже не пытаясь перестать плакать, я снова обняла Ёту.

Я наконец поняла: как мать, я хотела только одного – чтобы Ёта был счастлив. Если судьбу уже не изменить, то пусть он хотя бы улыбается, пусть спокойно ждёт новой встречи.

– Я буду очень, очень стараться. Поэтому… дождись, хорошо? – с трудом выдавила я из себя последние слова, и Ёта едва заметно кивнул.

Я вдруг заметила, что вокруг уже сгустилась ночная тьма. Небо над головой окрасилось в цвет индиго, а от заката осталась лишь тоненькая полоска золота на самом краю озера.

Я отпустила Ёту и сжала его руку.

Дойдя до дверей вагона, Ёта беспокойно посмотрел на меня. Я погладила мягкие волосы сына, и он, словно ведомый светом, скрылся в поезде.

Я была бы рада пойти с ним. Но, как мать, я обязана была до самого конца сохранять твёрдость духа.

– Всё будет хорошо. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что ты не один. Потому что у тебя всегда есть мы с папой, и мы втроём всегда можем поддержать друг друга. А ещё у тебя есть бабушка и дедушка – получается аж пятеро, а значит, у тебя всё будет в пять раз лучше!

Да, я совершенно уверена, что всё будет хорошо.

Ёта, деловито что-то подсчитав, улыбнулся:

– Ну тогда точно всё будет хорошо. Я буду очень стараться, обещаю!

…Ну всё, больше не могу. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, снова полились, как река, прорвавшая плотину. Чувства переполняли так, что я была готова взорваться. Я хотела остаться с Ётой. Мне хотелось закричать, чтобы он никуда не уходил.

Но Ёта улыбался – а потому улыбалась и я.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. – Ёта поднял правую руку. – Ну, я пошёл!

– Ёта…

– В тот день я ушёл в школу молча, поэтому… – Сын смущённо улыбнулся. Я закивала.

– Спасибо. Счастливого пути!

Двери закрылись, и поезд сразу же тронулся. Я бежала за ним, но вагон уносил Ёту всё дальше.

– Ёта! Ёта!..

Ёта до последнего махал рукой в окно поезда. Я тоже продолжала махать, пока поезд не скрылся из виду.

Спасибо тебе, Ёта. Спасибо за то, что родился моим ребёнком.

Когда фары поезда растворились в темноте, на безлюдную станцию окончательно опустилась ночь, но даже во тьме я больше не чувствовала себя одинокой.

Однажды мы снова встретимся. А до тех пор мне нужно постараться жить так, чтобы у меня было как можно больше весёлых историй для Ёты. Теперь я точно знала, что прежнее одиночество уже не вернётся.

Мы сидели на скамье для собраний, обдуваемые весенним ветром.

– Эх, как же быстро облетает сакура…

Саэ со скучающим видом поджала губы:

– Ещё бы, столько дней дожди лили.

Впервые за много дней небо было ясным, и где-то вдалеке его лазурь сливалась с синей водой озера Хамана.

– А это что, аттестат? Так вы всё-таки сходили на выпускной? – спросила Саэ, указывая на документ в моих руках.

– Ага. Отличная была церемония, между прочим. Муж так разрыдался, мне аж стыдно было…

– Ха-ха. Я его даже никогда не видела, но могу представить, – засмеялась школьница, и я вслед за ней.

– Кстати, поздравляю с переходом в следующий класс.

– Такое чувство, что я немного постарела. – Саэ, как обычно, несла всякую чепуху. – А здорово всё-таки, что и вы увидели закатный поезд.

– Это точно. До сих пор рада, что удалось увидеть сына. О нет, кажется, я сейчас опять расплачусь. – Я вытерла выступившие в уголках глаз слёзы. Саэ захихикала.

– Ну и ладно! Хочется плакать – так поплачьте, мы же всё-таки просто люди.

– Не доросла ещё советы взрослым раздавать!

Наша странная дружба началась со встречи на безлюдной станции – нас с Саэ свело общее горе утраты дорогого человека.

Проводив девочку, я вернулась на скамью для собраний.

– Ёта, – произнесла я дорогое сердцу имя. – Я ещё иногда плачу, но очень, очень стараюсь.

Я стала думать, что нужно перестать притворяться и просто жить, как получается. Возможно, это и есть настоящее чудо безлюдной станции.

– Всё хорошо, всё будет хорошо, – пробормотала я. Ветер унёс мой шёпот в небо – уверена, Ёта его тоже слышит.

Однажды мы снова встретимся. А до тех пор я буду изо всех сил стараться, чтобы сдержать данное сыну обещание.