Мама сняла с меня очки — я даже не заметил, когда успел их снова надеть. Пальцами провела по моей брови, по шраму, рассекающему её пополам.

— Ты прячешь лицо. Зачем?

— Зачем? Чтобы не пугать людей.

— Каких людей?

— Всех. Её.

Мама покачала головой.

— Глупости. Главное — что внутри. А внутри у тебя свет. Я всегда это говорила. Люди тянутся к свету, Клим. Ты не должен стесняться себя.

Я криво усмехнулся.

— Если бы она увидела меня, она бы никогда не захотела смотреть в мою сторону. Никто не захочет разглядывать свет за таким лицом.

Мама приподняла брови. Плед сполз с её плеча, и она поправила его, не торопясь.

— …Значит, твоя мечта — это девушка. И твой брат решил забрать её себе?

— Да.

Она долго молчала. Смотрела на реку, думая о чем-то. Потом сказала:

— Знаешь, если это действительно твоя мечта, ты должен за неё бороться.

Я поднял голову. Посмотрел ей в глаза.

— Спасибо, мам. Это то, что мне нужно было услышать.

Она хмыкнула, похлопала меня по щеке.

— Только вы с братом не поубивайте там друг друга, пожалуйста. У меня уже сердце не выдержит ваших ссор.

Я криво улыбнулся — вышло, наверное, страшнее, чем если бы я нахмурился.

— Обещать ничего не могу. Прости.

Она легонько щипнула меня за щеку, как в детстве. Я засмеялся — коротко, отрывисто — и внутри что-то оттаяло. На секунду даже показалось, что мне снова десять, что отец ещё жив, что Тимур не успел ещё всё испортить.

— Забери меня отсюда, — неожиданно попросила мама.

Я замер.

— Что?

— Забери. Я устала здесь. Подруги, конечно, хорошо. Но ты мой сын. Я хочу быть рядом с тобой.

Я посмотрел на неё. Впервые за долгое время в её глазах появилось что-то живое, настоящее. Надежда на воссоединение.

— Мам, ты же сама говорила...

— Знаю, что говорила. — Она отмахнулась. — Но сейчас я говорю другое. Забери меня, Клим. Я хочу домой.

Я сжал её руку. Пальцы были холодными, тонкими.

— Конечно. Я оформлю документы. И уже на следующей неделе тебя заберу, хорошо?

Она кивнула, довольно заулыбалась. И снова стала старой, уставшей женщиной в кресле-качалке.

Мы поговорили ещё немного. О погоде, о её подруге Антонине Ивановне, которая вчера разбила любимую чашку и плакала полдня, о том, что в столовой дают на ужин. Я расспрашивал и отвечал на все её вопросы, хотя знал, что через час она забудет наш разговор.

Потом я поцеловал её в щёку. Кожа пахла лекарствами и старыми духами — теми самыми, «Красная Москва», которые она покупала в ларьке у метро, ещё когда работала.

— Я люблю тебя, мам.

— И я тебя.

В ванной при санатории я умылся. Вода была холодной, с запахом ржавчины. Я посмотрел на себя в зеркало.

Мама сказала: не прячь лицо. Не прячь лицо?..

Я выбросил маску в урну. Очки — туда же. Посмотрел на своё отражение — на шрамы, на перебитую переносицу, на бровь, которую сшивали без наркоза. Попытался улыбнуться. Получилось криво. Асимметрично. Страшно.

Но это моё лицо. И она должна увидеть его когда-нибудь. Не в маске. Не в темноте. А при свете.

Я вспомнил книгу, которую читал в прошлом месяце, — старую, потрёпанную, с выцветшими страницами. Там была фраза: «Выйдите из головы и войдите в сердце». Я закрыл глаза, зачем-то повторяя запомнившуюся фразу про себя.

И воспоминания накатили.