Сад был разбит на заднем дворе, у самого обрыва, откуда открывался вид на Москву-реку. Внизу, за бетонными плитами, вода казалась коричневой, маслянистой. Небо висело низко, серое, готовое сорваться дождём. Но дождь всё не начинался.

Она сидела в кресле-качалке, укутанная в клетчатый плед. Седина в её волосах лежала уже не прядями — сплошным серебром, будто кто-то выкрасил голову за одну ночь. Я остановился в трёх шагах. Снял очки, потом маску.

— Здравствуй, мам.

Она не повернулась. Смотрела на реку, на воду, на низкое небо.

Я опустился. Положил голову ей на колени. Лоб упёрся в шершавую ткань её пледа.

Она не отстранилась. Не удивилась. Будто ждала моего появления сегодня.

— Что-то случилось? — спросила она. Голос сухой, прокуренный, но спокойный. Я заулыбался ей. Было ощущение, будто мы ещё вчера виделись. Будто она не забывает, кто я, каждое утро, а медсёстры не напоминают ей об этом за завтраком.

— Всё кончено, мам, — ответил я в её колени.

— Что кончено?

— Мечта. Я так долго к ней шёл. Столько лет… А теперь она разбилась.

Она помолчала. Потом её рука легла мне на затылок. Пальцы зарылись в волосы, погладили. Я закрыл глаза.

— Опять Тимур что-то сделал? — спросила она. В тоне появилось что-то нравоучительное, знакомое. Та самая интонация, с которой она когда-то разнимала наши драки.

Я не ответил. Но она поняла.

— Что он сделал на этот раз?

Я поднял голову, посмотрел на неё. Морщины вокруг глаз стали глубже, чем в прошлый раз. Губы тонкие, бледные. Но глаза — те же. Светлые, цепкие, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Он забрал мою мечту, мам. Сначала помог мне подняться с того света, подарив её. А теперь эту мечту захотел он.

— Какую мечту, сын?

Я молчал. Почему-то не мог дать более развернутого ответа.

— Не можешь сказать? — она усмехнулась. — Ты всегда был скрытным. Даже в детстве. Помню, как ты прятал под кроватью свои рисунки. Никому не показывал.

— Это не рисунки, мам.

— А что?

Я опустил голову снова. Лбом упёрся в её колени. Шепотом, почти не разжимая губ, сказал:

— Девушка. Она — та мечта.

Мама молчала долго. Я слышал, как где-то вдалеке гудит катер, как шуршат колёса чей-то инвалидной коляски по дорожке — кто-то из постояльцев совершал вечерний моцион. Потом её пальцы снова зарылись в мои волосы.

— И Тимур решил забрать её себе?

Я кивнул.

— Он всегда так делал, — мама нахмурилась, закусив щеку. — Ещё с детства. Помнишь тот случай на даче? С краской на воротах?

Я усмехнулся — криво, горько.

— Помню, конечно. Отец меня выпорол за это. А Тимур стоял и улыбался.

— Ты кинулся на него тогда. С кулаками.

— И получил вдвойне. За драку.

— Отец у вас был строгий, — вздохнула она. — Но он любил вас. По-своему… Но любил.

— Он любил Тимура. А меня — терпел.

Мама не стала спорить. Она знала, что это правда.

Я поднял голову, посмотрел ей в глаза. Спросил то, ради чего приехал:

— Что мне делать, мам?