ЛАНА
Я сидела на краю его дивана, свесив ноги, и смотрела на экран так, будто там показывали что-то крайне важное. В руке — бокал красного вина. Мои пальцы слегка дрожали, но вино делало дрожь менее заметной. Было странно находиться здесь.
Чужая квартира, вылизанная до стерильности. Ни фотографий, ни чашки с пятном от кофе, ни случайно брошенной футболки — ничего, что выдавало бы здесь жизнь живого человека. Только мебель, голые стены и тишина между репликами фильма. Всё здесь — как декорация, собранная для одной цели: чтобы я пришла.
Я сделала маленький глоток и ощутила, как тепло расползается по груди, пытаясь приглушить тревогу. Потом достала телефон.
Сообщение от мамы: «Дяде Саше лучше, но я ещё задержусь на ночь. Не переживай. Дверь закрывай. Люблю».
Я опять буду без мамы в соседней квартире. Внутри сразу поднялись те самые нервные бабочки, которые больше походили на металлическую стружку в животе.
Я подняла взгляд на него. Он сидел рядом, в маске. Казалось, ей было тесно в этой квартире, но он не снимал её даже тут. Плечи были расслаблены, но в каждом движении — контроль. Он будто слушал не фильм, а меня: как я дышу, как двигаюсь, когда беру бокал.
Фильм был лишь предлогом молчать. Я тоже думала о нём без остановки — не в романтическом смысле, нет. Скорее, как думают о мине, которую уже заметили, но не знают, где у неё датчик, чтобы случайно не наступить.
— Лана, — сказал он тихо, когда фильм подошел к концу. — Мы идём в спальню.
Значит решение уже принято, а моё мнение — просто формальность.
Я встала медленно. Не потому что хотела подчиниться. Потому что хотела понять. Хотела увидеть его «берлогу» и унести из неё хоть что-то, что можно назвать доказательством.
Спальня оказалась такой же безжизненной, как и всё остальное. Чёрные простыни, чёрные подушки, голая стена — ни картины, ни фотографий. На полке — несколько книг по психологии и три больших монитора. А вдоль стены — сейфы с биометрическими замками.
Меня потянуло назад. Инстинкт кричал: «Уходи сейчас же! А вдруг план не сработает?!».
Он снял с меня куртку, повесил аккуратно — небрежность не про него. Потом повернулся ко мне и достал из кармана чёрную повязку.
— Что ты делаешь?
— Ты немного выпила, — сказал он спокойно. — Душ. Потом наденешь мою футболку. И спишь. Рядом со мной. Но только маска будет теперь на тебе. Непроницаемая.
Пауза. У меня сжалось горло.
— Ты… ты же не будешь ничего делать? — прозвучало глупо. Слишком по-детски. Но это был вопрос о границе — о том, есть ли она у него вообще. Готов ли он идти мне на уступки.
— Не буду, — ответил он. И, к моему удивлению, не добавил угроз. — Пока ты не трезвая — нет.
Его «нет» не делало его нормальным. Оно делало его ещё страшнее. Потому что означало: он выбирает, когда «можно» по его соображениям, а не когда я прошу. Контроль всегда оставался у него.
Я кивнула и пошла в ванную, чувствуя на спине его взгляд.
Горячая вода помогла немного успокоиться. Я старалась не думать. Просто делала движения механически: шампунь, кондиционер, мыло.
Вылезла, завернулась в полотенце и открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо.
Клим сидел за столом — уже без футболки, но в маске. На груди — татуировки, темные линии на коже. На ранее выключенных мониторах — сетка камер, десятки окон: подъезды, парковки, лестничные клетки, улицы. И среди них я заметила один кадр, от которого у меня подкосились ноги.