С Климом я чувствовала себя особенной. Не потому, что он осыпал меня комплиментами — он вообще был скуп на слова. А потому, что он смотрел на меня так, будто я была единственным источником света в тёмной комнате. Потому что он помнил мелочи, которые я сама забывала. Потому что он мог прочитать меня по движению бровей, по тому, как закусываю губу, по тому, как задумываюсь над чем-то.

Современные парни — большинство из них — даже не пытаются делать этого. Им не нужна душа на продажу, им нужна функция. Они путают близость с доступностью, а любовь — с удобством. Им всё равно, что у девушки в голове: какие книги она перечитывает по ночам, каких слов ей не хватает услышать, о чём она молчит, когда остаётся одна. Им нужен секс, легкость, предсказуемость — такой сценарий, где не придётся ничего вкладывать, кроме тела и пары дежурных комплиментов.

А когда приходит первая же трудность — не скандал, нет, просто трещина в удобстве — они исчезают. Не потому, что злые. А потому, что их никто не научил оставаться. Они не пишут, не звонят, не объясняют. Просто выдыхают и уходят, будто тебя никогда и не было. И ты остаёшься в этой тишине, перебирая в голове диалоги, которых не случилось, пытаясь понять: где ты перестала быть человеком и стала его очередным этапом.

Не знаю, как у других. Но на моём опыте фраза: «Как много тех, с кем можно лечь в постель… Как мало тех, с кем хочется проснуться», — это не про секс. Это про страх пустоты утром. Про осознание, что тебя касались, но не заметили. Что ты была рядом, но не стала важной. И самое страшное — не одиночество. А то, что ты начинаешь привыкать к этому. Перестаёшь ждать, что кто-то захочет узнать тебя настоящую. И однажды ловишь себя на мысли: «А может, дело не в них? Может, я просто слишком много чувствую?»

Я не оправдываю то, что делал Клим. Не говорю, что преследование — это нормально. Не говорю, что угрозы, слежка, вторжение в личное пространство — это то, что можно забыть, простить или принять. Он поступал жёстко. Местами — жестоко. Он пересёк все границы, какие только существуют. Но вот что я знаю наверняка: никто в этой жизни больше не будет настолько поглощён мной.

Никто.

Ни один нормальный, здоровый, адекватный мужчина не станет рушить себя ради того, чтобы удержать ту, которая уже уходит. Не станет терять рассудок, ходить по краю, ломать свою жизнь. Потому что у нормальных есть инстинкт самосохранения. У нормальных есть границы. У нормальных — будущее, в котором нет места безумию.

А у него оно было.

Эгоистично ли это — хотеть быть для кого-то всем? Да. Наверное, да. Но эгоизм бывает разным. Иногда это просто жажда быть замеченной. Не как функция, не как этап, не как удобное приложение к чужой жизни. А как единственная. Как та, ради которой готовы на всё. Даже на то, от чего самой хочется бежать без оглядки.

Да, такая любовь — если это вообще можно назвать любовью — не укладывается в учебники по психологии. Её нельзя оправдать. Нельзя объяснить. Её можно только чувствовать. Или отрицать до тех пор, пока однажды не поймёшь: а ведь больше никто и никогда не посмотрит на тебя так, будто ты — целая вселенная, которую он готов сжечь дотла, лишь бы она осталась с ним.

Так могут любить лишь женщины — с их бесконечной, почти бессмысленной в этом мире способностью жертвовать собой, прощать, принимать, терпеть, надеяться. А из мужчин — наверное, лишь одержимые психи. С их чёрной, всепоглощающей, разрушительной страстью к избранной жертве. Настолько самозабвенно и глубоко, что это пугает до дрожи. Настолько, что хочется бежать. Настолько, что бежать уже нет сил.

Потому что где-то внутри, в самой тёмной и запретной комнате души, ты уже не уверена — хочешь ли ты на самом деле спасаться. Или всё это время ты ждала именно такого. Того, для кого ты станешь не выбором, а одержимостью. Не удобством, а судьбой. Даже если эта судьба похожа на клетку.

Я нуждалась в этом.

Может быть, потому, что сама была немного сломана. Может быть, потому, что с детства искала кого-то, кто увидит меня настоящую — без прикрас, без масок, без «нормальности». Может быть, потому, что в мире, где всё временно, где люди приходят и уходят, где обещания ничего не значат, я всегда хотела чего-то абсолютного. Чего-то такого, что не сломается от первого удара судьбы.

И я нашла.