Он горько усмехнулся, скорее уголком губ, чем голосом.

— Я не хочу в тюрьму. Лучше уж…

Он не договорил. Мотнул головой, будто отгоняя от себя какую-то мысль, которая не должна была прозвучать вслух.

— Неважно.

Наступила пауза.

Потом он медленно потянулся к маске. Пальцы в перчатках аккуратно поддели ткань на шее, и я увидела его подбородок — чёткую линию нижней челюсти, губы и маленькую родинку над верхней губой. Капюшон остался натянутым на лоб, так что глаза по-прежнему тонули в тени, и это придавало его облику что-то мистическое, нечеловеческое.

— Я не прошу меня прощать, — прошептал он уже без динамика маски. — Я не имею на это никакого права. Но ты должна знать одну вещь: всё, что я делал — всё, абсолютно всё, — я делал только потому, что по-другому просто не умею.

Он говорил теперь своим настоящим голосом. Это был низкий, грудной, молодой голос.

И он не был страшным.

Я даже не знала, как его описать — он был… приятным. Тёплым, несмотря на всю тяжесть сказанных слов. И совсем не таким, как у Тимура: у того голос всегда звучал с хитринкой, с самоуверенностью, с ощущением, что он знает больше, чем ты. А голос Клима — спокойный, уставший… печальный, если прислушаться. Так разговаривают люди, которые давно перестали ждать от жизни чего-то хорошего.

— Я не умею жить по-человечески, — продолжал он. — Не умею говорить открыто, не умею доверять, не умею просить о помощи. Я умею только наблюдать со стороны. И защищать — даже тогда, когда меня об этом не просят.

Он стянул перчатки, провёл голой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость.

— Мы с Тимуром двойняшки. У нас одна кровь, но это никогда ничего не значило — ни в детстве, ни потом. Близкими мы так и не стали. Наверное, потому, что слишком разными выросли. Отец у нас был военным. Воспитывал в строгости. Мы тогда не знали, что эта строгость на самом деле называется жестокостью. Думали — норма. Ремень, угол, подзатыльники, приказы, которые нельзя обсуждать. «Мужчины не плачут», «Будь сильным», «Брат брату — опора». Последнее было его любимой фразой. Только опоры из нас двоих так и не вышло — мы скорее стояли на пути друг у друга. Всегда.

Он замолчал, будто погружаясь в те далекие воспоминания.

— В детстве мы постоянно дрались. Тимур всегда был любимчиком — потому что больше был похож на отца, умел улыбаться, когда нужно, и молчать, когда выгодно. А я был… Другим. И вечно виноватым. Даже когда драку начинал не я. Тимур умел сделать так, чтобы наказывали только меня одного.

Клим отвернулся к окну — там, за стеклом, была непроглядная темнота, в которой ничего нельзя было разглядеть.

— В университете мы с ним разъехались. Разные города, разные компании, разная жизнь… И тогда, на расстоянии, мы начали общаться нормально — без драк, без подстав, без вечной борьбы за отцовское одобрение. Я думал, что мы переросли это. Повзрослели. Что всё то детское дерьмо осталось в прошлом.

Он снова повернулся к камере, и в тени капюшона на мгновение блеснули мокрые глаза — всего на секунду, но мне хватило, чтобы понять, что они не пустые, не холодные, а полные давней, незаживающей боли.

— …А потом мы закончили учёбу. И жизнь разделилась на «до» и «после». Для нас обоих. Навсегда.

Наступившее молчание затягивалось. Я даже дотронулась до экрана, чтобы проверить, не конец ли это, но полоска времени продолжала ползти: оказалось, впереди ещё целых тридцать пять минут.

Клим на видео глубоко вздохнул и как-то весь сжался, будто хотел провалиться в темноту салона, стать её частью и исчезнуть.

— А дальше… если ты захочешь узнать нашу историю до конца, я расскажу. Если нет — можешь не смотреть, можешь стереть этот файл, сделать вид, что никогда меня не знала. Но, прошу тебя, пожалуйста, запомни одну вещь: я виноват. Во всём, что произошло. Но Тимур — не твой спаситель. Он никогда им не был и не будет.