ДЕСЯТЬ ЧАСОВ СПУСТЯ

Я очнулась от того, что затекла шея.

Не резко, не задыхаясь. Просто открыла глаза и поняла: лежу на боку, лицом к стене. Обои в цветочек — мама клеила, когда я только въехала. У одного цветка оторван лепесток — я сама отодрала, когда злилась на парня, который не поздравил с днём рождения.

Значит, я дома.

Я перевернулась на спину. Потолок — обычный, белый, с разводом от протечки в углу. Люстра — с одним перегоревшим плафоном.

Я повернула голову. И окончательно проснулась. Меня бросило в холодный пот.

Он сидел в моём кресле. Я всё собиралась выкинуть его, но руки никак не доходили. Кресло было придвинуто к двери впритык — подлокотник упирался в косяк, спинка перекрывала проём. Выход из спальни был только через него.

Маска скрывала лицо, капюшон был натянут до половины. И он, похоже… спал. Голова свесилась набок, пальцы расслабленно замерли на подлокотниках. Дышал глубоко.

Я какое-то время вслушивалась, всматривалась. Водила взглядом по его рукам в перчатках, по объёмной толстовке, прятавшей тело, по тёмным джинсам, по длинным ногам, по коленям.

Я сидела на кровати, вжавшись спиной в стену, и смотрела на него. С каждой секундой страх отступал — не исчезал, нет, он просто прятался куда-то глубже, уступая место чему-то другому. Злости. Отчаянию.

Что ему от меня нужно? Почему я?

Я не знала ответов. Но знала одно: если я останусь здесь, если дождусь, пока он проснётся, — я никогда их не узнаю. Потому что он сам решает, когда говорить, а когда молчать. Он сам выбирает, что показывать, а что прятать.

Я медленно спустила ноги с кровати.

Пол был холодным — я босиком. Поморщилась, посмотрела на свои ступни.

Когда он меня разул?

Не помню. Я не помнила, как оказалась здесь, как он привёз меня, как занёс в квартиру, как снял мои кроссовки. В голове был провал — чёрная яма, в которую провалились несколько часов.

Я встала. Пружины кровати скрипнули — тихо, но в тишине комнаты этот звук показался мне оглушительным. Я замерла, затаив дыхание.

Он не пошевелился.

Пронесло.

Я сделала шаг. Ещё один. Босиком по старому паркету — половицы не скрипели, я хорошо знала, куда наступать. Каждую скрипучую доску я изучила за годы жизни здесь.

Он был между мной и дверью. Единственный выход — через него. Но так я точно его разбужу.

Я поджала губы, перевела взгляд на окно.

Шторы колыхались от сквозняка — я оставила окно приоткрытым перед тем, как уехать? Или он открыл? Неважно.

Я подошла к окну. Каждое движение было осторожным, бесшумным.

Окно было старым, с деревянным подоконником. Я потянула за ручку — створка подалась без звука.

Если до какого-то момента мне и удавалось сохранять тишину, то перемену температуры в комнате он точно заметит. Сквозняк разлился по комнате, как только я открыла окно нараспашку. Конец октября, почти ноябрь. За окном было темно и туманно. Оранжевый свет от уличного фонаря подсвечивал стопки машин, припаркованных внизу. Часов пять утра, может, половина шестого.

Я забралась на подоконник. Сначала левое колено, потом правое. Повернулась, свесила ноги наружу. Боже, что я творю?

Я обернулась.

Он не двигался. Всё так же сидел в кресле, склонив голову. Маска смотрела в стену.

Я решила продолжить свой безумный побег.

Справа от окна, метрах в двух, находилась пожарная лестница. Ржавая, старая, прикрученная ещё при строительстве дома. Я видела её каждый день, выглядывая из окна, — и никогда не думала, что однажды она станет моим единственным выходом.

Я повисла на подоконнике, нащупала ногой выступ кондиционера внизу. Металл прогнулся под моим весом — жалобно, противно, — но выдержал. Пальцы вцепились в край лестницы, усеянный мелкими заусенцами; они больно впились в ладони. Я умоляла себя: потерпеть совсем немного. Главное — сбежать от него. Просто сбежать. Я не знала, что у него в голове. Он твердил, что хочет моей безопасности. Но я знаю и другое: он уже причинял боль людям. Убивал. И я не хотела ждать, когда настанет мой черёд. Когда ему надоест играть со мной.

Я уже почти повисла на лестнице, когда глянула вниз.

Туман. Густой, молочный, он скрывал землю. Я больше не видела асфальта, не видела машин, не видела ничего — только белую пелену, в которую уходили нижние пролёты лестницы.

В доме Тимура я чуть не сорвалась с подоконника. Тогда было не так высоко. Сейчас — куда выше.

Ноги задрожали, пальцы разжались, и я едва успела перехватиться за следующую перекладину.

— Господи, — прошептала я, прижимаясь лбом к верхней перекладине. — Пожалуйста. Пожалуйста, помоги мне.

Я не знала, кому это адресовано. Богу, которого я не помнила с детства. Вселенной, которой плевать на мое крошечное сердце. Себе — той, которая когда-то не боялась темноты.