Я уложила волосы в тяжелую косу, которая мягко покачивалась у бедра, когда я двигалась по кухне. Фартук с вышитыми апельсиновыми ветвями защищал платье от брызг молока — сегодня я решила приготовить для близнецов овсяную кашу с изюмом. Ималдин всегда ворчал, что это "едят только старухи в монастырях", но съедал свою порцию до последней крошки ради десерта.

Когда я расставляла тарелки на стеклянной террасе, где даже зимой было тепло благодаря атмосферным батареям, в комнату ворвались двое.

— Где пудинговый пирог? — Ималдин, пятнадцатилетний, по крайней мере, внешне, упер руки в боки. Его слепые глаза, скрытые под черной шелковой повязкой, будто сверлили меня насквозь.

Я замерла. Пудинговый пирог. Такой он любил в том детстве — до Колеса, до Нетленных.

— Ты… вспомнил? — осторожно спросила я.

Он нахмурился, резко отвернулся и плюхнулся на стул.

— Нет.

Но это была ложь. Я видела, как дрогнули его пальцы.

Анатель, теперь десятилетний, молча сел рядом и начал есть, игнорируя брата. Его голубые глаза, такие же, как у нашей матери, скользили по моему лицу, словно спрашивали: "Зачем ты его мучаешь?"

Я разливала цветочный чай с медом, когда в арке террасы раздался стук. И тут же — кашель.

Моя чайная ложка звякнула о блюдце.

— Добрый день, леди Лорелей!

Голос — мягкий, как бархат.

Я обернулась. Чай пролился на скатерть. На пороге стоял Базиль Делакруа.

Я знала его. Владелец "Черного Делакруа" — самого роскошного клуба Дэсмура, где сливки общества теряли состояния за карточными столами. Его васильковые глаза сейчас смотрели на меня с беспокойством.

— Господин Делакруа… — я быстро вытерла лужицу чая на столе. — Что привело Вас в наше скромное жилище?

Он улыбнулся — искренне, без привычной светской маски, поправляя золотистые пряди, выбившиеся из-под цилиндра.

— Я не мог спать спокойно с тех пор, как ты исчезла из клуба пять месяцев назад. Признаюсь, искал тебя. Даже приезжал в поместье, но твои тетя и дядя сказали, что ты пропала. — его пальцы сжали трость. — Потом я прочел в газетах, что тебя нашли… Мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке, Сандрина.

Ималдин фыркнул, едва не расплескав чай на Анателя. Повязка съехала с его глаз, и я тут же поправила ее, но Базиль уже заметил.

— Прости за дерзость, но… что случилось с твоим братом?

Я натянуто улыбнулась.

— Несчастный случай. Он опрокинул на себя лампаду…

Ималдин дернулся, и я сжала его руку.

— …Бедный мальчик, — пробормотал Базиль.

— Насчет моего исчезновения. Оно не было преднамеренным. Были… обстоятельства.

— Умоляю, скажи, что с тобой все хорошо.

Я не ожидала такой тревоги от незнакомца, который даже и не знал меня — будто он месяцами носил камень за пазухой.

— Уверяю, господин Делакруа, я в полном порядке.

Он выдохнул, и по его лицу пробежала тень, словно туча, отпустившая солнце.

— Слава небесам…

Я собрала грязные тарелки, катя столик к двери. Базиль наблюдал, его брови взлетели к волосам.

— Ты все делаешь сама по дому?

— Горничная в отпуске. Но я управляюсь.

— …Вижу, что благородные дамы куда способнее, чем я думал, — он усмехнулся, и в глазах вспыхнул искренний восторг.

— Спасибо. Не желаешь чая или кофе?

— Кофе, если позволишь.

Пока я готовила напитки, Ималдин устроил допрос нашему гостю.

— Мистер Делакруа, а много ли прибыли приносит ваш знаменитый клуб?

Базиль рассмеялся, но, увидев серьезное лицо мальчика, прочистил горло.

— У меня несколько заведений, но открыты они далеко не для дохода. Скорее, для… престижа.

— То есть, не будь у Вас богатеньких родителей, они бы давно прогорели? — Ималдин язвительно скривился. — Прелестно.

— Ималдин! — я ворвалась с подносом. — Сходи, присмотри за братом, пожалуйста.

Он ушел, шаркая ладонью по стене.

Кофе обжег мне язык. Базиль, делая вид, что не заметил, отхлебнул и тоже невольно сморщился. Тишину нарушал только дождь по стеклу оранжереи.

— Твои братья… энергичны, — наконец сказал он, поправляя платок.

— Они обычно очень тактичные. Просто несчастный случай изменил их.

Он пил кофе, мизинец изящно оттопырен, взгляд зацепился за мою косу.

— Ты справляешься с ними, как опытная нянечка. Это восхитительно.

Мои щеки вспыхнули. Дождь усилился, превратив мир в аквариум с мутными стенами.

— Должен признаться, — его голос упал до шепота, — с той ночи все кажется мне иным. Я думал о тебе… и боялся, что ты никогда больше не появишься в моей жизни.

Сердце прыгнуло в горло.

— Господин Делакруа, я… не ожидала таких слов.

— Просто Базиль. Прости, я не хотел смущать.

Он коснулся моих пальцев. Я непроизвольно отдернула руку. Его лицо стало маской, но глаза кричали.

— Мы можем поговорить в более уединенном месте?

Он кивнул в темноту за аркой. Там мелькнули голубые глаза Анателя — и растворились.

— …Можем прогуляться по оранжерее? — предложила я.

— Увы, у меня аллергия на цветы.

— Тогда я удивлю тебя.

Мы вошли в заброшенный зал, где плющ душил статуи, а воздух пах старыми апельсинами.

— Ты поражаешь меня, Сандрина. Нашла сад без цветов… — его взгляд упал на покрытое пылью пианино.

Вскоре «Лунный свет» Дебюсси лился сквозь полумрак. Свечи рисовали тени на его лице — золотые волосы, розовые от игры щеки, глаза, как море перед штормом.

Последний аккорд затих. Мужчина повернулся, и маска сдержанного аристократа слетела.

— Сандрина, я должен признаться.

Мое сердце ушло в пятки.

— В чем же?

— …Я искал спутницу годами. Ты… ты та, кого я ждал.

— Ты уверен?

— Да. Поэтому я здесь.

Он аккуратно взял мои руки. Его ладони были нежными и приятными.

— Чем больше я с тобой, тем сильнее очарован. Твой ум, дух… даже твоя загадочность в клубе тогда покорила меня.

Я смотрела на наши переплетенные пальцы. Все мне казалось в этой ситуации странным — будто он предлагал нарядить сову в кружева.

— Базиль… твои слова очень лестны мне, но…

— …Но?

— Брак — это не только чувства. Ему нужна… любовь.

В его глазах что-то погасло.

— Ты, наверное, права. Как жаль. Жаль, что любовь нельзя купить, — он усмехнулся горько. — Возможно, я слишком поторопился.

Повисла тишина. Где-то с ветки упал перезрелый апельсин.

— Кто нашел добрую жену, тот нашел благо, — прошептал он. — Я не стану давить на тебя своей симпатией. Буду терпеливо ждать своего "благо". Но скажи, пожалуйста… есть ли малейший шанс, что однажды мы обретем его вместе?

Я взглянула на зал. Тени плюща ползли по стенам, как чернильные пятна.

— …Я не хочу врать тебе, Базиль. Я не знаю.

— Что ж… Благодарю за честность.

Он кивнул, поднялся и, не оборачиваясь, растворился в дожде.

* * *

Некрополь встретил меня холодным дыханием осени. Листья, словно обугленные перья, кружились над могилами, а туман цеплялся за камни.

Я опустилась на колени перед безымянной плитой, пальцы впились в сырой мох.

— Вы спасли меня, — мой голос дрогнул, но я продолжила. — Та старуха-смотрительница… если бы тогда не вы, если бы не ваши шепоты, она отдала бы меня моим родственникам. Я бы села в ту карету вместе с ними. И погибла бы.

Ветер завыл между надгробиями, и в ответ что-то коснулось моей щеки — будто невидимая рука.

— Да, я знаю. Их убили. Ритуальными ножами. Их души… стерты.

Горло сжало. Даже зная, что дядя и тетя ненавидели меня, мысль о стирании их душ заставила меня содрогнуться.

— Завтра Ночь Черного Солнца. Мой шанс попасть в Совет 8… — я сжала кулаки. — Помогите мне. Я хочу иметь право менять этот мир. Но для этого… мне нужны силы.

Туман сгустился, и вдруг я почувствовала, как что-то вливается мне в грудь — теплое и живое. Энергия духов, их верность, их служение. Они называли меня своей госпожой, и я больше не сомневалась, почему. Только я могла их слышать и сочувствовать их вечной тоске.

Поместье встретило меня светом в окнах. В гостиной Ималдин и Анатель сидели с Вито, но атмосфера была напряженной, будто перед грозой.

— Сан-дри-на! — Анатель бросился ко мне, но Вито определил его, взяв меня под руку.

— Нам нужно поговорить. В саду.

Мы вышли под луну, уже почти полную. Вито, обычно такой спокойный, сегодня казался… другим.

— Завтра решающий день, — начал он. — Совет Восьми изменится. Ты должна быть готова выступить перед ними с речью, почему должны выбрать тебя.

— Я готова.

Он посмотрел на меня, и в его глазах отразилось древнее тепло.

— Есть кое-что, что ты должна знать, дитя мое.

Тишина. Даже сверчки замолчали.

— Я служу Совету Восьми. Испокон веков. Меня назначили твоим дворецким, чтобы… подготовить тебя с детства.

— Что? Подготовить к чему?..

— Твоя душа должна была раскрыться. Судьба должна была сложиться определенным образом. И твои братья… — он замолчал. — Они должны были попасть в Колесо. Их память стерли не только для голосования. Они должны были забыть прошлый год. Как и ты.

Я отшатнулась.

— Ты… спланировал их страдания?

— Нет. Я лишь позволил судьбе идти своим путем.

— Ты — Нетленный?

Он кивнул, демонстрируя мне кольцо на пальце в форме огненного колеса.

— Мою память стирают, чтобы я помнил только свою миссию. Воспитывать тебя. Направлять.

Сердце бешено колотилось.

— Почему сейчас ты решил сказать мне это?

— Потому что завтра все изменится. И ты должна знать правду, прежде чем сделать выбор. — он поклонился, глубоко, как перед королевой. — Я всегда буду служить тебе, дитя. И завтра… все решится так, как должно.

Мой старый дворецкий ушел, растворившись в тени, оставив меня одну — с луной, туманом и мыслями, которые снедали меня изнутри.