Ну почему я не оглядела всю комнату сразу? Как же неловко…

В другой стороне, в инвалидной коляске, сидит их мама… Снова смотрит сквозь меня безжизненным взглядом. Я очень хорошо его запомнила в первый раз. Этот взгляд… Вроде ни одной эмоции, но столько боли в них, столько отчаяния, печали, грусти и... безнадежности.

А вдруг, она тоже меня ненавидит? Может мне уйти поскорее и не тревожить ее? Но вместо этого, смотрю на нее и глаз оторвать не могу.

По-моему, она абсолютно все видит, все понимает и чувствует, только пошевелиться не может и эмоций проявить. Мне так стало жаль эту бедную женщину. Какая же она красивая и такая несчастная.

А еще, мне показалось, что передо мной сидит, та самая девушка с портрета, только в возрасте. Они так похожи… Ее дочь, вылитая копия своей мамы. Только вот у девушки, с портрета, волосы — очень темные, каштановые, а у женщины — уже седые. Но видно, что они тоже были такими же темными.

Ей, наверное, больше пятидесяти лет, если считать, что Ренату за тридцать, по виду. Но выглядит она очень молодо. Стройная, по росту невысокая, маленькая женщина. Неужели она четыре года в таком состоянии? Неужели это нельзя исправить?

— Я искала кухню. Хотела попить воды, а графин в комнате пустой. — пытаюсь хоть как-то выйти из неловкого положения. — Я нечаянно к Вам зашла, правда, я не хотела Вас тревожить. Я уже ухожу. — медленно двигаюсь в сторону двери, не отрывая от нее глаз.

Приходит мысль, что ей наверно очень скучно и одиноко так сидите одной, может… может с ней поговорить? Или не стоит? Да и вид у меня наверно очень ужасающий, я наверно ее напугала своими ссадинами и синяками.

Подхожу к двери, чтобы выйти, и… не могу. Что-то не пускает меня выйти из этой комнаты. Снова смотрю на нее, и так подойти хочется, поближе посмотреть на нее. И все таки осмеливаюсь, делаю неуверенные шаги в ее сторону, подхожу к ней близко и на колени сажусь перед ней.

Вблизи, она еще более красивая. На лице очень мало морщинок. Да и откуда им взяться? Ее лицо не подвижно. Ее руки, они немного выдают возраст, но они такие… словно мамины. Немного сухие, обезвоженные, с выступившими тонкими венами от возраста, но именно это придавало им ощущение заботы, тепла и нежности. Именно такие руки у меня ассоциируются с мамиными, которые дарили только ласку и любовь.

До боли захотелось прикоснуться к ним, почувствовать, ту самую теплоту женских рук, маминых рук. И дотрагиваюсь… Беру ее руку в свои, глажу, а затем, наклоняюсь и прислоняюсь к ней щекой. Глаза закрываю. От трепета в душе, слеза катится по виску, падая в ладонь этой женщины.

— Моя мама… Ее не стало четыре года назад. Но я помню ее руки, они такие же, как у Вас. Очень красивые и заботливые.

Болезненные воспоминания нахлынули, и почему-то, решаюсь ей их рассказать. Мне так стало вдруг это необходимо.

— Когда мне было грустно, она всегда клала мою голову себе на колени. — и я кладу свою голову, вместе с ее же ладонью, к ней на колени. — Вот так, как сейчас. А второй, гладила по моим волосам. — беру ее вторую руку и кладу себе на голову. Придерживаю ее сверху своей рукой.

И в сердце резко защемило, губы задрожали.

— Я рассказывала ей, о своих переживаниях и проблемах. — голос тоже задрожал, тоньше стал, всхлипываю. — И они все испарялись, тут же, когда она успокаивала, гладила и давала советы. — вспоминаю и плачу, слезы роняю в ее ладонь. — Как же мне не хватает сейчас ее поддержки.

Хочется поплакаться, рассказать все о том, что беспокоит, как маме когда-то. Но не решаюсь.

Имею ли я права находиться вот так с ней рядом? Разговаривать? Трогать? Что мне будет за эту мою смелость, если об этом узнают? Боюсь даже представить.

Лежу так на ее коленях несколько минут и молчу, тихонечко плачу, маму вспоминаю. Потом, убираю ее руку со своей головы и приподнимаюсь. Складываю их, как они и лежали.

— Спасибо Вам, — в глаза ей смотрю, вздыхаю прерывисто. — Мне так спокойнее стало, будто это моя мама была рядом и поддержала меня. — вытираю слезы.

— Мне очень тяжело тут, очень. Если Вы не против, я могла бы приходить к Вам? Вам наверно очень скучно так сидеть целыми днями и мне тут тоже нечем заняться. — думая, чем бы я могла бы быть полезной.

— Я могу книги Вам читать, разговаривать с Вами. Еще я очень хорошо играю на фортепиано, я бы вам играла, если бы… — задумалась.

— Как думаете? Если я попрошу у него, купить мне, хотя бы небольшой синтезатор, он купит? — это, наверно, я больше у себя сейчас спросила.

— Навряд ли… Но я попробую. Он у Вас очень добрый в душе, и если бы не он… — осекаюсь, не надо о плохом, не хочу ее расстраивать.

— Можно я буду приходить? Или я буду Вас расстраивать своим присутствием? — я не жду ответа, но мне кажется, что она бы была рада компании. Вот только не знаю, возможно, я ей боль приношу… А может она наоборот мне сочувствует и не хочет зла совсем? Вот этот вариант, мне очень отзывается в сердце. Она ведь мать, она не может желать мести чужому ребенку, чей бы он не был. Начинаю улыбаться ей.

— Я не ела очень давно и пить хочу. Не знаю, будут ли меня тут кормить? Поэтому, пойду на поиски кухни и стащу что нибудь. Надеюсь, меня не поймают. — смеюсь слегка. — Хорошего Вам вечера. Была очень рада знакомству. — тронула ее руку еще раз, беру свой графин с пола и встаю с колен. Направляюсь к дверям.

— Есть кто дома? — за дверью послышался незнакомый голос, точнее, я слышала его уже. Точно, слышала… Это вроде бы тот мужчина, которого Ренат дядей называл и просил не вмешиваться. Вроде он. Стою, выжидаю, пока он уйдет куда-нибудь.

— Дамир… Ренат… Валид…. - ему никто не отвечает, значит никого нет. Это с одной стороны хорошо. Вот бы и он ушел, тогда бы спокойно могла походить по дому.

Но он не уходит, а наоборот, его шаги приближаются. Боже… Он идет сюда? А если он меня тут увидит? Я совсем не знаю этого человека. Что же делать?

Осматриваю быстро комнату, в поисках, куда бы я могла спрятаться. Но шаги совсем близко, он вот вот зайдет. Быстро рванула за диван, присела, сердце колотится бешено. Может зря я так? Если заметит, что я прячусь, хуже же будет...

Дверь открывается. Дышать перестала, графин в руках сжимаю, что пальцы побелели. Губу закусываю. Как же я нервничаю…

— Катюша, дорогая, добрый вечер. — проходит в комнату. Лишь бы не сюда, лишь бы не сюда…

— Не скучаешь тут одна? А я тебе как раз гостинцы принес. Ждала меня? — гостинцы? Интересно стало, как и что она ест?

Слава Богу, он к ней пошел. А что, если он захочет ей почитать и за книгой пойдет? Паниковать начинаю еще больше.

— Тебе сегодня должны новую банку поставить. — слышу звук выдвигающего ящика. — Вот и она, отлично! Как, Катюш, чувствуешь себя? Лучше ли тебе с них? Пьешь, пьешь, а толку ноль. Как жаль, правда? — что-то мне не нравятся его разговоры, как то подозрительно все, как будто язвит. Брови хмурю и слушаю дальше.

— Ой, Катя, Катя, милая моя Катюша! Ничего личного… Ты же все знаешь и все понимаешь, так ведь? Прости старого дурака? Но нельзя нам выздоравливать, да? — выпучила глаза, рот рукой закрыла, чтобы ненароком себя не выдать. Что это значит? Как это нельзя? Напряглась вся, стараюсь тихо при тихо дышать.

— Так, сколько тут? Сколько уже успела принять? Посчитаю на всякий случай. — гремит банкой с таблетками. Слышу шаги в свою сторону и пытаюсь еще ниже нагнуться.

Страх испытываю неимоверный. Все, я точно попадусь, даже глаза зажмурила, в ожидании, что сейчас схватит. Но шаги остановились, и этот мужчина садится на диван. Как он только меня не заметил? Диван не такой уж и высокий. Он сейчас может даже дыхание мое услышать, ведь он так близко ко мне сидит, что даже в нос ударил его резкий запах одеколона.

Слышу, как по журнальному столику, рассыпается что-то мелкое, звонкое, и в большом количестве. Таблетки… Он их считать начинает вслух. Зачем? Что он хочет?

— …пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь. Ну, надеюсь, ничего страшного от пары штук не будет. — говорит уже себе под нос.

По звуку слышу, как в баночку засыпает таблетки, но они же на столе? А потом, как начинает собирать, те самые таблетки со стола. Встает, а мне уже кислорода не хватает, хочу вздохнуть полной грудью, но нельзя.

Слышу, как шаги отдаляются. Затем, звук смывающейся воды из бочка унитаза в другой комнате. Наконец-то! Под шум, дышать начинаю нормально.

— Так то лучше. Лечись, Катюш. Витаминчики тоже полезны. Ну пока? Зайду через три недели. — и идет к двери. Хлопает ею.

Сижу за диваном еще немного и дышу полной грудью. Боюсь, вдруг снова зайдет? Но его нет. Страх отпускать начинает, а на смену ему, приходит встревоженность и беспокойство.

Итак, я поняла две вещи: этот дядя, точно ей книги читать не будет, и возможно, он очень плохой человек, и почему-то, он не хочет, чтобы мама Рената поправилась. Но почему?

Встаю медленно на ноги. Как же хорошо, что я это все услышала! Ну как же я рада этому! Думаю над дальнейшими действиями. Может Ренату рассказать? И тут, резко его слова зазвучали: «Я не верю ни единому твоему слову». А вдруг правда не поверит? Он его дядя, а я кто?

Со стороны, я наверно выгляжу сейчас очень растерянной и шокированной. Стою с открытым ртом, глазами туда сюда стреляю, в попытках думать и что-нибудь все таки предпринять.

Подхожу к женщине, осматриваюсь в поисках таблеток, но на поверхностях нигде их нет. Около кровати комод стоит, быстро к нему подхожу и ящики начинаю открывать. Да, звук такой же, какой и слышала, они где-то тут. Нахожу в одном из ящиков лекарства. Как их тут много… Но баночка одна, та самая, думаю. Потрясла ее, открыла, целая. Да, она вроде.

Читаю очень сложное название, учу, зазубриваю, чтобы от зубов отлетало, на всякий случай. Кладу на место и задвигаю ящик. На комоде графин стоит с водой. Наливаю в стакан и выпиваю жадно. Ой, а где мой?

Бегу за диван, хватаю свой графин и направляюсь к двери, выглядываю, чтобы не попасться. И когда убеждаюсь, что никого нет, выбегаю из комнаты. Бегу в спальню свою… то есть, Рената. К тумбочке прикроватной подбегаю и открываю.

Да! Тут есть еще одна банка! Да! Да! Да! Выдыхаю с облегчением. В теле адреналина столько, хоть отбавляй.

Снова несусь, сломя голову, в ту комнату. Подбегаю к комоду. Из новой банки, достаю две таблетки и в старую перекладываю. Боже, их не отличить! Один в один! Новую в комод кладу а со старой, снова несусь в комнату Рената, и кладу ее в тумбочку! Запыхалась…

Боже! Ощущаю себя преступницей какой-то. И внутри, такое сладкое удовлетворение! Как же все удачно сложилось! Просто, наилучшим образом!

И что мне теперь с этой банкой делать? Ладно, у меня еще есть три недели, придумаю что-нибудь… Почему-то решаю, ничего пока Ренату не говорить. Не верит мне. Пусть, переживу! Но зато, его мама, возможно поправится! Господи, пусть она поправится!

На адреналине, даже забыла, что кушать хотела, бегу снова в комнату мамы. Вся окрыленная, счастливая. Подхожу к ней, и опять на колени присаживаюсь рядом. За руки беру ее, улыбаюсь ей.

— Вот и все, теперь у Вас настоящие лекарства в комоде лежат! Представляете? Повезло, что у Рена еще была одна баночка. — даже обнять ее захотелось, но сдержалась.

— Можно, я никому пока не скажу? Я просто боюсь, что никто мне не поверит. — улыбка сходит, говорю сама себе. — Я тут пустое место.

Кладу голову ей на колени и мысленно представляю, как эта женщина радуется про себя и благодарит меня. Я подарила ей надежду.

А я так рада, что хоть что-то могу исправить, хоть как-то стала полезной для этой семьи. Вот теперь есть, ради чего буду бороться за свою жизнь. Просто так, я точно не сдамся!

— ТЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕШЬ! МЕРЗАВКА! — как гром прогремел голос Дамира Анваровича. Быстро встаю на ноги. Я даже не услышала, как он зашел.