В самой дьявольски порочной учебной среде опыт закрепляет лишь ошибочные представления.

К тому времени, как Маркус собрал мозги в кучу, все дедлайны для подачи заявлений в колледж уже истекли. Его мама нашла летнюю программу в Беркли, служившую стартовой ступенькой для поступления в Университет Калифорнии в Санта-Барбаре, причем всего в нескольких часах езды от дома, да еще и в окружении обширных заповедных территорий размером примерно со штат Массачусетс.

Родители Маркуса передали ему сумму, которую успели отложить на его колледж. Триста долларов легко поместились в карман джинсов Маркуса.

Добравшись до Санта-Барбары, Маркус откликнулся на дюжину предложений о работе, получил пять приглашений и согласился на три из них. «Я работал в алкогольном магазине, – говорит Маркус. – А еще в Straw Hat Pizza и в New York Bagel Factory, где пек бублики в пять утра». Немного освоившись, он ушел из пиццерии и остался с двумя работами, наполнявшими его день: за $3,35 в час он делал бублики, а за $3,65 продавал спиртное.

С деньгами и свободным временем у него было туго. Маркус ведь выступал за три спортивные команды. Посещал лекции. А кроме того, ему нужно было найти возможность разрешить научные загадки спортивных травм.

«Не существует легкого способа превратить это в работу всей своей жизни», – говорит Маркус. Когда он покинул родительский дом летом 1984 года, профильной дисциплины, посвященной предотвращению травм, попросту не существовало. Маркус вознамерился поймать рыбу, которую никогда не ловили, и понятия не имел, куда забрасывать удочку.

Примерно в это же время исследователь из Университета Чикаго по имени Робин Хогарт изучал, как люди учатся. Эту теорию популяризировал еще Дэвид Эпштейн в книге Range («Диапазон»): Хогарт предполагал, что игры с четкими правилами и резко очерченными границами, вроде шахмат или дартс, формируют «добрую» обучающую среду. Динамика этих игр становится тем яснее, чем больше ты играешь. Однако другие проблемы являются «недобрыми» и пестрят ложными указаниями. Некоторые проблемы, говорит Хогарт, сложны как «марсианский теннис» – все люди вокруг тебя во что-то играют, но правила непостижимо сложны и постоянно меняются. Хогарт и его соавторы начали свою статью 2015 года с байки от одного доктора из Нью-Йорка, жившего столетием ранее. У него было отличное чутье на пациентов с тифом: «Его клиническая методика включала в себя пальпацию языков пациентов, после которой он обычно и делал свои пессимистичные прогнозы. К сожалению, они всегда были безошибочны». Позже мы узнаем, что у самого доктора был тиф, и, трогая языки пациентов, он их тем самым заражал.

Спортивные травмы длительное время лечились как простые проблемы: например, когда что-нибудь ломалось, вы приступали к поискам перелома на снимках, а затем начинали с ним работать. Маркус же хотел добиться чего-то куда более сложного: увидеть травму ДО того, как она случится. Не существовало даже конкретной академической дисциплины, которая могла бы уловить травму заблаговременно. Как может скрытая проблема проявить себя? В результатах анализа крови? В диете? В особенностях сна? А может, нужно обратиться к неврологии? Физиотерапии? Спортивным тренировкам? Ошибиться легко, и Маркус мог спустить десять лет в кроличью нору одной области знаний лишь для того, чтобы понять: искать нужно в другом месте.

Где Маркусу искать себе наставника в кампусе? Оказалось, что ответ нашелся в мужском туалете. Перед тем как отправиться на свою первую лекцию в качестве студента, Маркус зашел в туалет Университета Калифорнии в Санта-Барбаре и встал у писсуара. Он вспоминает, что по соседству с ним оказался человек, отличавшийся удивительно маленьким ростом. «Клянусь, у меня нет привычки разговаривать с незнакомцами, стоя у писсуара», – говорит Маркус. Но в этом парне было что-то особенное; и Маркус завязал с ним беседу. «И когда он спросил у меня, что мне интересно, я ответил. И он сказал: „Ну, я как раз этим и занимаюсь“».

Вот так Маркус познакомился с легендарным спортивным физиологом Стивеном Хорватом. Маркусу нравилось слушать Хорвата, который частенько подвозил его на своем Cadillac с откидной крышей. Он то и дело курил сигары и сыпал мудростями на любые темы: от межрасовых отношений (Хорват состоял в таковых) до выживания в экстремальном холоде (Хорват был экспертом с мировым именем в этой области). Что-то такое было в подходе Хорвата, что до сих пор подпитывает Маркуса энергией. «Хочу сказать, что он был любопытным донельзя, – говорит Маркус, – и это в каком-то смысле дало мне зеленый свет оставаться таким же любопытным, каким я уже был».

Хорват начинал свою карьеру, исследуя пределы возможного в скандально известной гарвардской Лаборатории утомления, где физиологи, биохимики, психологи, биологи, врачи, социологи и антропологи подвергали спортсменов разнообразным испытаниям: на беговой дорожке, в «климатической комнате», в помещении, симулирующем нахождение на экстремальной высоте, а также в зале для экспериментов с животными.

Во время Второй мировой войны армия поручила Лаборатории в числе прочего изучить такой вопрос, как адаптация солдат к жаркому климату. Тогда-то Хорват, студент гарвардской медицинской школы и действующий научный сотрудник на тот момент, и проявил себя. Как показали эксперименты, жаркая погода провоцирует перемены в работе организма, которые могут ощущаться обременительными: повышенный объем крови, усиленное потоотделение и сниженное мочеиспускание. Но команда исследователей сделала крупное открытие: что мозг учится и адаптируется. В процессе акклиматизации к жаре способность тела регулировать уровень соли может сбоить – в этой фазе повышенное потоотделение может выводить из организма минералы. Но также распространенной реакцией тела было сокращение выработки, чтобы пот содержал куда меньше соли, чем в обычном состоянии, что тоже может вызывать осложнения, но другого рода. Команда Хорвата обнаружила, что решением здесь будет позволить невероятно адаптивной нервной системе человека самостоятельно разобраться в процессах в течение некоторого времени. «Способность человека продолжительное время выполнять физическую работу на жаре, – заключили они, – улучшается кардинально».

Результат вполне соответствовал контексту. Гарвардская Лаборатория утомления выявила, что утомление слабо связано с телом, зато в значительной степени – с мозгом. Хорошо натренированный спортсмен искушен в вопросах достижения того, что они называли «биохимически устойчивым состоянием». У нашей производительности есть пределы, но их сложно отыскать в физической конструкции наших тел.

После войны лаборатория закрылась. Хорват какое-то время заведовал исследовательским институтом в Айове, пока в 1961-м не перебрался на запад, чтобы возглавить Институт стресса от воздействия окружающей среды в Университете Калифорнии в Санта-Барбаре, где занимались разными исследованиями: например, просили компанию из шестидесяти двух школьников часик погулять по беговой дорожке стадиона где-нибудь в Неваде на 42-градусной жаре. К моменту знакомства с Маркусом Хорват стал ведущим исследователем по воздействию на организм загрязнения воздуха. Хорват выяснил, что загрязняющие вещества от автомобилей и электростанций – особенно озон – представляют серьезную опасность для здоровья. В статье за 1976 год Хорват отмечал, что «озон оказывает выраженный эффект на легкие, провоцируя снижение их емкости». Студенты университета тренировались на беговых дорожках, пока их подвергали облучению озоном – в разных дозах и при разных температурах. Многие из них жаловались на сухость в горле, головную боль, усталость или кашель и часто испытывали трудности с тем, чтобы сделать глубокий вдох. Под воздействием озона, как выяснил Хорват, жизненная емкость легких снижалась в среднем на 350 миллилитров, что, по сути, превращало легкие молодых спортсменов в легкие человека на двадцать лет старше.

В то лето, когда Маркус приехал в Санта-Барбару, Олимпиада проходила чуть южнее по побережью, в Лос-Анджелесе. Хорват писал, что спортсмены там будут подвергнуты воздействию жары и «чрезвычайно мощному фотохимическому смогу, который на некоторых из них может оказывать такой же пагубный эффект, какой оказывало высокогорье на Олимпиаде в Мехико».

Уроки Хорвата ощущались как некая скрытая и доселе неизвестная история спортивной производительности – спортсмены-то могут быть сильнейшими в мире, но что насчет воздуха? Если бы у Маркуса было больше времени, он бы изучил все. Маркус выбрал своей специализацией биохимию и постарался впихнуть в своей расписание столько независимых исследовательских проектов, сколько было возможно. «Толстенные такие исследования на белой бумаге, – говорит он, – которые я брал и вычитывал от корки до корки, углубляясь в тему, которая мне была интересна. Я прочитывал каждый академический журнал, который мне удавалось найти: о максимальном уровне потребления кислорода, о лактатном пороге, о сердцебиении».

Случаи, когда один студент состоит в трех спортивных командах колледжа, крайне редки, но Маркус был из таких: он выступал в легкой атлетике, кроссе по пересеченной местности и велоспорте. Если бы вам пришлось подбирать для него социальный стереотип, вы бы остановились на «спортике» – но только в том случае, если бы не проводили с ним выходные. Маркус вспоминает, что был тогда так глубоко погружен в исследования, что «мог процитировать исследования Вайнбергера от 1973 года». Маркус был в авангарде обоих лагерей – самый «ботанистый» спортсмен, самый спортивный ботаник.

По словам Маркуса, эти две ипостаси ощущались удивительно схожим образом в этой его жизни после разрыва ПКС. На футбольных тренировках тебя мотивируют пятьдесят человек: тебя ободряют, тебя освистывают, шлемы трещат от столкновений. А в дни игр трибуны заполняются публикой. Бег, езда на велосипеде и плавание были чем-то совершенно иным. «Ты всегда тренируешься и соревнуешься где-то в тени, – говорит Маркус. – Никому до тебя дела нет, никто не подбадривает, всем наплевать!» Ментально опыт занятий кроссом по пересеченной местности строится на внутреннем диалоге, на любопытстве, на постоянном потоке проблем, требующих решения, – во многом это схоже с академическими исследованиями. «Это невероятный движущий фактор, карт-бланш на всю жизнь, – говорит Маркус. – Учеба в колледже – это в точности как подготовка к триатлону. Всем глубоко наплевать. Ты вынужден часто делать выбор в пользу работы, когда другие люди делают выбор в пользу чего-то иного. В тот период своей жизни я рассуждал так: „Вот это настоящий спорт. А футбол, бейсбол… это хрень для слабаков“».

А потом, одним утром, работая в пекарне, он добавил к своей идентичности еще один слой. Зачерпнув творожный сыр, он услышал, как клиентка спрашивает у него, не думал ли он когда-нибудь поработать моделью. «Думаю, ты отлично с этим справишься, – вспоминает Маркус ее слова, – и она дала мне свою визитку». Спустя недолгое время он уже был на кастинге в агентстве в центре города, где ему говорили многообещающие слова. Они даже соберут ему портфолио!

Но сначала им требовались тысячи долларов на курсы моделей. «Я такой. Какого хрена? Это же полная противоположность тому, что я тут пытаюсь сделать, – говорит Маркус. – Я уже выхожу, и тут заходит этот парень и говорит мне: „Ты идеально подходишь“». Этот парень хотел узнать, сколько Маркус возьмет за пару дней работы моделью. Маркус взял цифру с потолка и весь следующий уик-энд провел, зарабатывая по шестьдесят долларов в час. Вскоре он перестал печь бублики. Деньги купили ему драгоценное время, нужное для изучения тела.

Маркус старался по максимуму применять свои научные познания, в том числе даже в вопросе дыхания. «Мое тело просто представлялось мне машиной по переработке кислорода», – говорит Маркус. Он познал чудовищную силу хорошего выдоха. Поверхностное дыхание обеспечивает приток воздуха главным образом в пищевод, где нет легочной ткани, нужной для переработки кислорода. Воздух, который действительно нужен, попадает в легкие. Поэтому Маркус начал выдавливать воздух из легких посредством глубоких выдохов. И по сей день можно услышать, как Маркус громко рыкает, словно медведь, когда бежит на гору. Как только ты выпустил весь отработанный воздух, отмечает Маркус, «тебе почти не приходится прилагать усилий, чтобы сделать вдох. Легкие принимают свою собственную форму естественным образом».

Глубже погружаясь в триатлон, Маркус начал тренироваться рано утром с тренером по плаванию и включил в свой распорядок одиночные заплывы в открытой воде, где наматывал многие мили. Когда у него разболелось плечо, его тренер отметил, что во время гребка вперед его рука пересекает срединную линию его тела. Когда он стал двигать рукой так, как хотел того тренер, на сантиметр правее срединной линии, ему казалось, что она уходит куда-то далеко – фута на три в сторону. Но когда он стал плавать в такой манере, боль постепенно ушла.

Это показалось ему интересным. Маркус не сразу понял, что произошло, но это показалось ему доказательством того, что травмы проявляют себя до того, как случаются. Его плечо было уязвимо. Потом он подкорректировал движение, и проблема испарилась. Это было крошечным подтверждением глобальной идеи, сидевшей в голове Маркуса, что существуют способы сделать тела спортсменов более крепкими.

Маркус принялся читать работы Тима Ноукса. В 1970-х Ноукс был гребцом в команде Университета Кейптауна, и однажды тренер придумал хитрость. Он сказал подопечным сделать шесть подряд заходов по пятьсот метров. А потом – сюрприз! Хитрый тренер распорядился сделать еще пятьсот метров, потом еще пятьсот, потом еще и еще – в общей сложности десять раз по пятьсот.

Учившийся на врача Ноукс знал, что согласно данным актуальных исследований, спортсмены прекращали соревноваться, когда мышцы достигали максимальной работоспособности. Он и сам это чувствовал по себе. Шестой подход был на пределе сил.

И все же, как Ноукс писал в своих мемуарах Challenging Beliefs, лодка его команды двигалась все быстрее с каждым подходом: в седьмой, восьмой, девятой и десятой попытках. Никто не мог дать этому внятное объяснение, поэтому Ноукс решил, что сделать это попробует он. «Когда я начинал карьеру, у моей лаборатории не было денег, – позже скажет Ноукс журналу Outside. – Все, что мы могли позволить себе купить, – это ректальный термометр, весы и ростомер. Мы только и делали, что замеряли температуру и вес спортсменов после гонок. По правде сказать, ректальный термометр мы одолжили».

Ноукс быстро начал развеивать устоявшиеся предположения. Один его именитый коллега выдвинул теорию о том, что у бегунов-марафонцев не бывает болезни сердца. Ноукс проанализировал тела умерших марафонцев и обнаружил, что еще как бывает. В тот момент, когда индустрия спортивных напитков начала педалировать тему гидратации, Ноукс показал, что у людей появился новый способ умереть: чрезмерная гидратация, приводящая к разжижению солей в крови.

А в 1996-м Ноукс опубликовал свою самую значимую работу – о предмете, который сам именовал «центральным регулятором». Ноукс обнаружил, что «утомление – это эмоция», что ознаменовало выход на новый уровень идей, изучавшихся десятилетиями ранее в гарвардской Лаборатории утомления.

Ноукс, в сущности, заявлял, что в шестом подходе на тренировке по гребле в тот день он почувствовал утомление задолго до того, как его тело израсходовало все запасы кислорода, гликогена и любых других жизненно важных ресурсов – потому как вместо того, чтобы достичь физиологического предела возможностей, он почувствовал нечто другое, а именно идущий из подсознания сигнал от мозга, приказывавший ему замедлиться. Ноукс постулировал, что утомление есть продукт работы головного мозга, выступавшего в роли «центрального регулятора», который стремился не дать спортсменам умереть от чрезмерного напряжения и перегрева организма.

Это очень мотивирующая идея. В книге The Lore of Running Ноукс пишет о том, как «утомление уводит нас глубоко внутрь самих себя, в те отдаленные части наших душ, которые мы открываем для себя только в моменты большого давления извне и из которых мы выходим с более ясным и четким представлением о том, кем на самом деле являемся».

Один из первых триатлонов Маркуса проходил в Санта-Барбаре, на который он заявился в одних плавках Speedo. Он гнал свой велосипед на скорости 45 миль в час. Он вспоминает, как шел «вторым или, может быть, третьим в общем зачете», когда покрышка его велосипеда утратила сцепление с дорогой, из-за чего он пролетел по асфальту на заднице «очень далеко», как ему помнится.

Соперники пронеслись мимо. Маркус встал и осознал три вещи: 1) если я посмотрю назад, это никак мне не поможет; 2) боль гнездится глубоко в эмоциях; 3) исследования говорят, что человеческие тела невероятно выносливы. Маркус принялся крутить педали в сторону чек-пойнта так быстро, как только мог, потом натянул свои беговые кроссовки и выскочил на десятикилометровый забег вдоль обсаженной пальмами береговой линии.

В кроссовке у него образовалась лужа крови. Шаг, хлюп, шаг. Он обошел одного бегуна, потом другого. Маркус отыгрывал утраченные позиции; соперники же получали крупный план его разодранного зада. «Соперники говорили мне: стой! – вспоминает Маркус. – Они были в ужасе. Хотели мне помочь».

Полноценный триатлон в темпе участника, финиширующего на подиуме, подвергает серьезному тесту способность организма перерабатывать кислород: через легкие к мышцам. Транспортным средством для него здесь служит кровь, вот почему утрата значительных ее объемов ложится на спортсмена тяжким бременем. (На Тур де Франс практикуется один из методов «кровяного допинга»: за несколько месяцев до гонки из организма извлекается пинта крови, из-за чего тренировки становятся изнурительно тяжелыми. Как только организм возмещает извлеченную кровь, велогонщик вновь начинает чувствовать себя нормально. Затем по ходу гонки «лишняя» пинта вливается в организм, и спортсмен начинает чувствовать себя неутомимым. В годы злоупотребления допингом в велоспорте такая методика порой позволяла выиграть Тур де Франс.)

Маркус, впрочем, не остановился из-за потери крови. Он решил преодолевать терпимые эмоциональные препятствия, чтобы понять, удастся ли ему найти по-настоящему сложное физическое. Маркус считает, что травма ПКС дала ему мотивационное преимущество: для него выбывание из гонки тоже обернулось бы болью. «Все звезды сошлись, на самом деле, – говорит Маркус, – после той травмы и депрессии я знал, как ощущается упущенная возможность».

У финишной черты Маркуса ждали не лавры победителя, а нечто другое – он почувствовал себя бабочкой, вырвавшейся из кокона. Какое откровение: он смог продолжить движение даже после того, как могущественные силы приказали ему остановиться. Столько времени на тренировках он посвятил отсечкам секундомера, весам и замерам пульса – но танго с невозможным оказало куда больший эффект. «Я чувствовал себя таким героем», – говорит Маркус.

Исследователи, пошедшие по стопам Ноукса, начали изучать то, как мозг дурачит нас. В своей книге 2018 года Endure автор Алекс Хатчинсон углубляется в то, что мы сейчас знаем под названием эффекта убеждения. Один пример: люди посмеивались над Майклом Джорданом за его суеверность, ведь под униформой NBA он всегда надевал шорты своей университетской команды Северной Каролины. Но вместе с тем исследования показали, что фразы в духе «вот твой мяч, до сих пор он приносил только удачу» заставляют людей бросать этот мяч точнее, чем фразы «вот тебе мяч, которым до сих пользовались все остальные».

Другое исследование показало, что, если на беговой дорожке ты соревнуешься с виртуальным воплощением самого себя, ты будешь идти в ногу с этим персонажем – даже если исследователи смухлюют и запрограммируют его так, чтобы он бежал быстрее, чем когда-либо бегал ты. (Впрочем, если виртуальный двойник побежит значительно быстрее, ты упадешь.) Но подразумевается, что убеждение в том, как быстро ты способен бежать, имеет огромное значение.

«В случае спортсменов самый простой способ обрести обоснованную, истинную веру в собственные возможности – это подвергнуть себя испытаниям: все то, что ты делал раньше, ты можешь повторить снова, плюс сделать немного сверх»,– пишет Хатчинсон о работе Ноукса. Ноукс также выдвигал предположение, что высокоинтенсивные тренировки, в частности, способны перепрошить «центральный регулятор» – к примеру, тренировки на спринт оказывали на него больший эффект, чем марафонские забеги.

Маркус и тут обнаружил стратегию, подходящую для дня гонок. Ноукс писал: «Я подозреваю, что сильные бегуны запугивают центральные регуляторы своих соперников, вынуждая этих запуганных регуляторов сковывать ресурсы своих владельцев, снижая их производительность». Проносись мимо соперников, и пусть их центральные регуляторы считывают это и заставляют их замедлиться.

В ответ на просьбу назвать самые тяжелые тренировки в своей жизни Маркус называет «смертельные гонки». Один из пионеров среди американских тренеров по велоспорту элитного уровня Эдди Борисевич заведовал командой, базировавшейся в Эскондидо, Калифорния. Эта команда несколько раз меняла названия, пока не превратилась в пресловутую команду Почтовой службы США. Утром каждой среды профессиональные велогонщики, готовившиеся к Тур де Франс, прожженные триатлонисты, велогонщики из колледжей и прочие маньяки всех мастей собирались покататься на северных окраинах Сан-Диего.

По вторникам Маркус оставался ночевать у своей девушки в Энсинитасе, а ранним утром в среду выезжал к обочине дороги и принимался ждать появления на ней этой группы людей. «Первые миль двадцать или около того ты крутил педали с ними рядом на скорости двадцать три мили в час,– говорит Маркус, называя такой темп вполне приемлемым.– Потом, добравшись до Кэмп Пендлтон, ты начинал ехать в гору, и вот тут начинались настоящие истязания друг друга». Иногда Маркус отпускал лидеров вперед. Иногда держался в группе лидеров до самой вершины. «Если ты оказывался в числе тех, кто раздает наказания…– Маркус приподнимает брови, сворачивает голову чуть в сторону и выдыхает, надув щеки: – Это большой подвиг».

В каком-то смысле Маркус идеально вписывался в состав участников Смертельной гонки: он крутил педали с этим племенем любителей активностей на свежем воздухе и громко пыхтел, карабкаясь в гору. Но вместе с тем он был моложе почти всех остальных участников и имел больший академический бэкграунд – голова его полнилась идеями Хорвата и Ноукса. Так Маркус обзавелся своего рода тренерской «халтуркой»: он давал советы велогоночной команде Subaru-Montgomery и какое-то время даже работал с легендарным триатлонистом Марком Алленом.

Гарвардская медицинская школа приняла Маркуса, даже несмотря на то (это постыдный секрет Маркуса), что и по сей день ему не хватает нескольких баллов для получения диплома по биохимии в UCSB. От отложил поступление в медицинскую школу, чтобы работать моделью и спасателем на пляже, жить в фургоне VW и колесить по Западу, участвуя в соревнованиях по триатлону. Его спонсировали фирмы вроде Hobie, производителя солнцезащитных очков, а среди его соперников были такие люди, как Лэнс Армстронг.

Ближе к окончанию Гарвардской медицинской школы Маркус устроился на клиническую практику, как это называется в школе, по сути, на стажировку – к Ноуксу в Кейптаун. Там Маркус часто оказывался в местах с шикарным видом, где-нибудь на свежем воздухе, и беседовал о человеческих телах с блистательными умами вроде физиолога Джона Хоули и Луиз Берк – последняя была главой департамента нутрициологии в Австралийском институте спорта.

В беседах всплыла тема: универсальные средства почти всегда не работают. У тренеров была привычка вывешивать на стену одну и ту же программу тренировок; было много разговоров о том, чем должны питаться спортсмены или в какой обуви им следует заниматься. Однако все мы знаем – к этому нас приучила система здравоохранения со всеми ее анализами крови и рентгеновскими снимками, – что каждый из нас силен и слаб в разных аспектах, и лечебные средства должны это учитывать.

В Южной Африке Маркус провел исследование по изучению правильного питания в соревновательный день. Ведь сначала на протяжении десятилетия спортсменам говорили, что углеводы – единственный нутриент, который по-настоящему важен; за этим последовали годы активного продвижения белка, а после десятилетие одержимости «дизайнерскими жирами». Каждая из теорий указывала, что существует некий простой, предельно понятный ответ для всех и каждого.

В этот период времени жиры считались наихудшим нутриентом из возможных. Маркус провел эксперимент с арахисом и получил неоднозначные результаты, но заметил, что некоторые испытуемые выглядели лучше и сообщали о том, что чувствуют себя бодрее, когда в тарелке у них чуть больше жиров. Это билось и с другими сигналами, указывавшими на то, что спортсмены, как правило, выступают лучше, если игнорируют крайности в рекомендациях по части питания и едят, по словам Маркуса, «так, как ели их дедушки с бабушками», то есть обильно потребляли овощи, некоторое количество белка и жиров и минимальное количество продуктов, прошедших технологическую обработку. Все прочие неукоснительные правила, помимо этих, демонстрировали слабые результаты. «Мы даже не можем толком разобраться с макронутриентами!– говорит Маркус.– А ведь это не такая сложная штука. Это буквально основы основ питания». И по сей день Маркус позволяет голоду руководить собой, что, как он говорит, делает его одним из немногих спортсменов из его окружения в Санта-Барбаре, которые по-прежнему наливают в чай коровье молоко и не морщатся при виде куска сыра бри. «Это просто кажется мне правильным,– говорит он, прибавляя: – Я бы очень хотел, чтобы наука смогла дать нам ответы на все эти вопросы».

Чемпионат мира по кросс-кантри 1996 года собрал многих сильнейших бегунов планеты в Южной Африке, и одиннадцать из них посетили лабораторию Ноукса. Кенийские и эфиопские бегуны в результате завоевали восемнадцать из двадцати четырех медалей, разыгрывавшихся на чемпионате, забрав все золото. На протяжении двух насыщенных дней их изучали и оценивали всеми возможными способами: от замеров окружностей бедра до исследований состава крови. Вывод оказался простым: у бегунов с востока Черной Африки нет никаких очевидных физиологических преимуществ перед остальными бегунами (ни в уровнях максимального потребления кислорода, ни в структуре мышечных волокон, ни в части мышечной силы). Тем не менее они демонстрировали «превосходящее сопротивление утомлению», которое выражалось в более низкой концентрации лактата крови после длительных беговых нагрузок.

Некоторые бегуны двигаются низко, в плоской траектории, «будто тракторы», как говорит Маркус, тогда как другие подскакивают вверх-вниз. В глазах Маркуса лучшие бегуны из Восточной Африки отличались «куда большей пружинистостью, чем белые бегуны». Он обратил внимание на то, как быстро их стопы касались земли и как быстро усилие от приземления поднималось по ногам к крупным мышцам бедра. Исследование было посвящено сопротивляемости утомлению, но подкинуло Маркусу идей по теме предотвращения травм и важности пружинистости. «Все содержимое моих мозгов, – говорит Маркус, – от опытов занятий спортом подсказывало: так безопаснее».

В те годы подработка тренером, которой занимался Маркус, получила новый виток развития. Он стал вести мастер-классы по скорости и ловкости в паре с тренером национальной сборной Канады Брентом МакФарлэйном и выступал советником для бегунов-олимпийцев, в том числе для обладателя мировых рекордов спринтера Асафы Пауэлла. Значительная часть его работы была посвящена предотвращению травм, особенно травм сухожилий и мышц задней поверхности бедра. Перед отъездом в Южную Африку у Маркуса состоялся телефонный разговор с хирургом-ортопедом Бертрамом Заринсом, посвященный как раз этой теме.

«Заринс был важной фигурой, – говорит Маркус, – потому что входил в топ-3 лучших спортивных врачей в стране. По реноме, по публикациям, по регалиям. Ведущий доктор у олимпийцев. Он входил в команды врачей всех профессиональных команд Бостона». Они договорились о встрече, которая на волне их взаимного энтузиазма продлилась три с лишним часа.

Маркус вспоминает, как Заринс рассказывал ему об игроках NFL, которые приезжали в тренировочный лагерь с известными проблемами спины, а их там встречал тренер по силовым и с ходу давал им тест на приседание с максимально возможным весом. Маркус вспоминает слова Заринса: «Двое парней надорвали спины на этих тестах». Многие люди полагают, что в спорте элитного уровня все происходит на элитном уровне. Но Маркус говорит: «Заринс знает, насколько все на самом деле тупо, потому что он живет этим».

Они условились, что, когда Маркус вернется из Южной Африки, он присоединится к Заринсу в «Пэтриотс», чтобы поучаствовать в особом проекте. После десятков травм у игроков, особенно у звездного ресивера Терри Гленна, владелец и гендиректор команды миллиардер Роберт Крафт потребовал, чтобы команда разработала новый, более грамотный подход к работе с бедрами спортсменов.

Три основные мышцы задней поверхности бедра, пролегающие в задней части бедра и колена, очень раздражительные, но в целом гениальны по своей структуре – их изучают главным образом в процессе бега, оценивая то, как бегущая стопа соприкасается с землей. В момент, когда мышцы выпрямляют бедро, отталкивая назад ногу, они одновременно оказывают усилие по сгибанию колена, а после принимают на себя воздействие сил от приземления ноги спортсмена. Это поднимает вопрос о прочности этих мышц на разрыв. «У них есть особенность: они становятся слабее по мере того, как их сильнее растягивают, но есть конкретная область, где они ослабевают еще быстрее, – объясняет Маркус, подмечая, что типичные травмы задней поверхности случаются, когда спортсмен спринтует. – Ты находишься в предельно растянутом положении, что делает мышцы уязвимыми, а ты не очень силен физически, плюс на тебя давит весь этот вес сверху, который хочет согнуть твое бедро, а может и вытянуть колено, и оба этих фактора растягивают мышцы задней поверхности».

На тот момент Маркус уже много лет скрупулезно исследовал мышцы бедра. Было очевидно, что сила имеет большое значение. В индустрии начался хайп вокруг «соотношения 0,6». Количество травм задней поверхности, гласила теория, можно снизить, добившись того, чтобы мышцы задней поверхности были как минимум на 60 % (или 0,6) сильнее, чем квадрицепсы. Сядьте на задницу и посмотрите, какой вес вы можете оттолкнуть от себя посредством вытягивания ног с сопротивлением, – это и будет показатель ваших квадрицепсов. Потом перевернитесь на живот и сгибайте ноги в коленях, подтягивая их к заду, – это будет показателем силы мышц задней поверхности. Аккуратное и понятное «соотношение 0,6», которое можно замерить в любом школьном спортзале или в кабинете физиотерапевта, известно со времен сердечного приступа у Эйзенхауэра. Это соотношение вывели благодаря исследованиям, изучавшим различия между теми спортсменами, у которых были травмы мышц задней поверхности, и теми, у которых их не было; у здоровых мышцы задней поверхности были сильнее в сравнении с квадрицепсами. Маркус говорит, что «правильнее было бы сказать, что поврежденные мышцы задней поверхности остаются хронически слабыми».

При более тщательном изучении темы гипотеза о «соотношении 0,6» развалилась. Обзор всех существовавших исследований, посвященных мышцам задней поверхности бедра, от 2002 года завершался следующим выводом: «Причина травм мышц задней поверхности по-прежнему не ясна». Продольные исследования выявили минимум или вообще полное отсутствие корреляции между «соотношением 0,6» и риском травмы. Проблемы были у всей этой концепции, как таковой, главным образом потому, что мышцы задней поверхности редко работают «в одиночестве» – они находятся в середине так называемой «задней цепи» мышц, тянущихся вверх и вниз по телу. Оценивая только их в изоляции, специалисты упускали массу нюансов. Кроме того, они измеряли силу этих мышц при сокращении, в момент сгиба ноги в колене. Но травмы задней поверхности, как правило, случаются, когда нога двигается в противоположном направлении, вытягиваясь вперед.

Тем не менее концепция 0,6 по-прежнему живет и здравствует как в спортзалах, так и в кабинетах физиотерапевтов предположительно потому, что кое-как объясняет реальность, которая на самом деле очень противоречива и сбивает с толку. «Мы находимся в поиске ответов, – говорит Маркус, – это очень свойственно человеку. Вот нашли некое соотношение, и оно понравилось».

Маркус взялся тщательно изучать данные. «Я разбирал по полочкам каждую травму задней поверхности, которая случалась в NFL», – говорит он. Маркус хотел понять, не связано ли получение этих травм с определенным временем года, конкретными позициями игроков на поле или характерными особенностями спортсменов: возможно, на них могут указывать какие-либо биомеханические сигналы или данные из анамнеза.

Маркус обнаружил доказательства того, что ответ на каждый из этих вопросов был утвердительным. Как правило, травмы задней поверхности бедра случались у игроков NFL на предсезонке; на позициях вроде ресивера и корнербека, которые часто спринтуют на открытых пространствах. А четыре типа игроков были особенно уязвимыми перед лицом таких травм: те, у кого были слабые мышцы задней поверхности, те, кто прежде имел с этими мышцами проблемы, травмы, те, чья беговая техника ухудшалась по мере движения, и в особенности те, кто бегал спринты с заметным креном в задней части бедра.

Представьте, что таз человека – это миска с хлопьями. В идеале она должна стоять ровно, чтобы молоко не проливалось. Маркус же видел, что игроки, у которых эта чаша была отклонена назад, были подвержены более высокому риску перенапряжения мышц задней поверхности. «Когда они спринтуют,– говорит Маркус,– они имеют склонность „перешагивать“ из-за этого крена в задней части таза». По сути, их бедра «нацеливают» ноги вперед, так что стопы вылетают вперед. «И многие из них,– продолжает Маркус,– при соприкосновении с землей или при первом толчке от нее чуть сильнее сокращают свои бедра. Так что они не мгновенно входят в фазу подтягивания. Они как бы сильнее „утопают“. С точки зрения механики это подвергает мышцы задней поверхности существенному растяжению». Маркус убежден, что этот крен в задней части – очень значимый фактор. В большинстве случаев травмы задней поверхности случаются у невероятно мощных атлетов; когда эти мышцы повреждают «простые смертные», причина, по словам Маркуса, почти всегда кроется в слабом контроле над тазом.

ЕСТЕСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ТАЗА и КРЕН ТАЗА В ЗАДНЕЙ ЧАСТИ

«Особенность травм задней поверхности в том, – говорит Маркус, – что ты точно не захочешь получить вторую такую травму. Ведь вторая будет гораздо, гораздо хуже». В литературе этого не найти, но из наблюдений Маркус вывел, что первая травма задней поверхности бедра приводит к двум вещам: она указывает на биомеханические проблемы у человека; а сама травма оставляет неприятный «след». Зачастую на месте повреждения образуется узелок рубцовой ткани и мышечная адгезия, когда нагруженные коллагеновые волокна «прилипают» к прилегающей ткани. Все это ведет к тому, что мышца становится менее эластичной. Помимо этого, нервная система становится несколько «дерганой». «Когда ты немного бережешь себя, – говорит Маркус, – ты не полностью расслабляешь мышцу, из-за чего она не растягивается полностью, а ты утрачиваешь эластичность».

Заринс помог Маркусу найти финансирование для исследований через Медицинский комитет NFL. Они собрали данные со всей лиги за последние десять лет и обнаружили 1716 случаев растяжений. «Более половины (51,3 %) растяжений задней поверхности бедра случались в течение 7 недель предсезонки», – напишут позже Заринс и Маркус вместе с коллегами. «Наиболее подверженными этим травмам были игроки на позициях дефенсив бэков (вторая линия защиты) – на их долю приходилось 23,1 % травм; на долю уайд ресиверов 20,8 %; а на игроков спецбригад 13,0 % от общего числа травм, изученных в этом исследовании».

Маркусу пришлось подстраиваться под культуру, которая не отличалась такой же любознательностью, как Гарвардская медицинская школа или Кейптаун. Он вспоминает, как Заринс побелел, когда Маркус выдвинул предположение, что кому-то следует заняться изучением долгосрочных эффектов от применения анаболических стероидов – которое было очевидно всем, несло угрозу для здоровья и явно не было тщательно изучено. «Я не понимал, в какой среде нахожусь, – говорит Маркус. – Сейчас я бы так не поступил».

Тренер «Пэтриотс» по силовой и физической подготовке, Джонни Паркер, «меня невзлюбил», говорит Маркус. «Честно говоря, это был мой первый опыт, когда я чувствовал, что явно приношу что-то полезное, вношу ценный вклад, помогаю команде, но это не имело значения». Паркер десятилетиями работал в NFL тренером по физподготовке; Маркус же был 27-летним умником со своим мнением обо всем. «Сейчас я понимаю его в какой-то степени», – говорит Маркус.

Но другие люди из организации «Пэтриотс» живо ухватились за новый проект. Незадолго до конца сезона случился всплеск их активности: они замерили силу мышц задней поверхности каждого игрока, составили рейтинг и провели видеоанализ спринтерской техники футболистов. Затем каждому игроку поставили оценку вероятности травмы задней поверхности бедра, которая была тем выше, чем слабее или асимметричнее были их мышцы. Также на оценку влияли неудовлетворительная биомеханика спринта, слабая выносливость в спринте или выступление на позициях дефенсив бэков, подверженных высокому риску травм.

Затем Маркус потратил большую часть предсезонки на общение с игроками с самыми высокими рисками травмы, чтобы разработать для них персонализированные укрепляющие тренировки, целью которых было изменить их уникальную манеру движения для снижения риска травм в будущем. Тем самым Маркус приносил в «Пэтриотс» щепотку того, что Уайт приносил в превентивную кардиологию.

«Мы прошли путь от двадцати трех травм задней поверхности – 22,9 или что-то вроде того – за пять предыдущих лет,– говорит Маркус,– до трех». Последствия были колоссальными. В 2019 году Associated Press подсчитала, что команды NFL тратят свыше полумиллиарда долларов в год на лечение травмированных игроков, большинство из которых сталкиваются с травмами нижних конечностей – не говоря уже о том многообразии плюсов для здоровья игроков и команд. Маркус чувствовал, что им удалось разгадать большую загадку, так что его процитировал даже журнал Sports Illustrated: «Если команды будут внедрять адекватные и рациональные программы предотвращения травм задней поверхности бедра, эти травмы в значительной степени удастся предотвращать».

Маркус был воодушевлен и хотел опубликовать результаты работы, но тут Заринс огорошил его новостями. «Пэтриотс», почувствовав, что они получили конкурентное преимущество, не собирались давать добро на публикацию. Все должно было остаться в секрете. «Моей первой мыслью было: „Да ну!“» – говорит Маркус.

Маркус все же нашел партнера в деле предотвращения травм: тренера «Пэтриотс» Рона О’Нила, которого Маркус называет «одним из лучших спортивных тренеров, с которым я когда-либо работал». Но более осторожный подход к травмам, который был свойствен О’Нилу, порой предполагал удержание игроков на скамейке с целью их поберечь, что шло вразрез с политикой нового главного тренера команды Билла Беличика. «Его модель была простой: „Гони их на поле!“» – говорит Маркус о тренере. Победа в Супербоуле 2002 года дала Беличику достаточный кредит доверия, чтобы начать изменения в команде. Месяц спустя, в феврале 2002 года, команда объявила о том, что после восемнадцати лет работы О’Нил покидает «Пэтриотс», чтобы возглавить новый центр спортивной терапии и реабилитации.

Маркус начал задумываться, действительно ли NFL – подходящее для него место. В лиге работали блистательные умы вроде Заринса, невероятные атлеты, а кроме того, она демонстрировала стремление к инновациям – по крайней мере, когда на этом настаивал Роберт Крафт. Работая вместе над проектом по предотвращению травм задней поверхности, они доказали, что некоторые тела крепче, чем другие, и что вполне реально проделать полезную работу для предотвращения травм у спортсменов элитного уровня. Одним из самых неуступчивых врагов, с которыми Маркус столкнулся в своем крестовом походе против травм, оказалась нелюбознательность, а еще равнодушие, с которым человек, узнавший о травме, просто пожимает плечами: «Травмы случаются».

И в профессиональном футболе, в точности как в фильме Moneyball, тоже находилась «старая гвардия», не отличавшаяся любопытством. Маркус вспоминает момент, когда утратил веру в NFL. Он находился на трибунах со скаутами на комбайне перед драфтом, дело было в Индианаполисе. Маркус наблюдал за тем, как игроки выполняют упражнения, и голова его пухла от мыслей, присущих ученому: он, как одержимый, подмечал крен таза, прыгучую походку и прочие нюансы биомеханики человека.

«Я сижу рядом с парнями, сплевывающими табак в стаканы из Dunkin’ Donuts, – говорит Маркус, – а этот чувак проходит испытания, рвет задницу, но по нему видно, что он довольно неуклюжий, двигается не слишком здорово. Но в конце он бьет по мешку с какой-то безумной силой. Попадает просто идеально – звук такой, как будто прозвучал выстрел. Скауты просто с ума посходили, тут же начали записывать в блокноты его номер».

Маркус посмотрел направо, потом налево и заметил, что группа экспертов NFL плевать хотела на крен таза – а вот звук выстрела им очень даже по душе. И тогда он сказал себе: «Окей, с меня хватит».