Видимо, я резко дёрнул, и бумага порвалась. У меня в руках остался тонкий, полупрозрачный, ни на что не годный неровный кусок страницы, с которого совершенно ничего не читалось и не находилось, особенно ключи. Поспешил.

А всё потому, что думал не о том, как бы сделать аккуратнее, а о Соне, а точнее, о её задании, а ещё точнее, о том, что мне по-настоящему нравится, а что нет. Думал, что встречу Соню в следующий раз скажу что-нибудь очень умное, например, что не люблю, когда врут, или ещё лучше – скажу, что тру́сов не люблю, хотя это глупо, тогда уж нытиков и этих, которые выпендриваются тупыми шутками. А потом – хрясь! – и кусок страницы в руке. Мне кажется, я даже на Соню за это разозлился, хотя она тут при чём?

На дачу к Кириллу нас приехало пятнадцать, а в классе тридцать учится – половина. Сони, понятно, не было. Телескоп я всё равно взял, таскался с ним в троллейбусе, как дурак. И всё зря. В моём телефоне погоду нормальную обещали, в мамином – дождь. Вышло по-маминому. Обидно. Родители Кирилла заказали пиццу, и мы сидели на втором этаже, чатились и просто болтали. Мы всегда одновременно и в онлайне, и в реале, а мама Кирилла принесла коробку с соком и не поняла, как так можно.

Кто-то фото прошлого года запостил – мы вспоминали, где это снято, потом девчонок с несчастными лицами после уроков первого сентября – типа они уже устали учиться, сумку Толи и его младшей сестры-первоклашки: затёртый рюкзак, переживший годы учёбы, и новый розовый портфель с феечками. Всё это и обсуждали. Друг над другом прикалывались, надо мной тоже, что я телескоп припёр, – мне и самому смешно стало.

Потом учителей вспомнили, и Маша сказала:

– По русскому теперь Ивана Станиславовна. Я её боюсь, у меня от неё страшная травма.

– А я думал, твоя страшная травма – родительский контроль на телефоне, – сострил кто-то из ребят.

– Не-е, я ж не Соня-толстуха, я без него уже давно – договорилась с мамой, когда пятый закончила.

Тогда и начали Соню обсуждать.

– Соня хрю-хрю!

– А вы видели, какая она худая стала?

– Чего это с ней?

Я хотел сказать, что «наверное, глистов вывела», но подумал, что шутки не получится или получится, но не так, как когда Соня сама сказала. Поэтому промолчал.

– Теперь её даже толстухой не назовёшь, кто она у нас будет?

– Доска.

– Кощейка.

– Скелетрон.

«Детский сад», – подумал я. Совсем фантазии нет.

– Вообще теперь непонятная. «Оно» какое-то, – это Паша сказал.

Все засмеялись, даже нет – заржали. Это «Оно» всем понравилось. Девчонки вспомнили, как Соня плакала из-за двойки в туалете и как глупо одевается, будто она не девочка, а так – нечто, а парни за компанию поддакивали. Удивились, что Соня в школу ездит целых три остановки с Пионерского. Вспомнили, что и я езжу.

– Игнат, у вас там что, школ нет? В вашем Пионерском.

– Есть.

– А чего тогда Оно к нам ездит? Ты-то понятно, ты с первого класса с нами, а с ней вообще непонятно.

– А я откуда знаю.

– Ну, вы вместе ездите. Может, болтаете.

– Мы не вместе ездим, мы каждый по себе.

Не знаю, почему я так сказал, точнее знаю, но… в общем, не знаю. Сказал и сказал. Чтобы вопросов лишних не задавали. И не ржали потом как ненормальные.