У меня появился план. Если тетрадка на нашем чердаке оказалась, то и девочка должна была поблизости жить. Значит, надо расследование проводить. Людей опрашивать. Искать свидетелей и очевидцев. Начал я с бабушки.

– Баб, тут такое дело. В нашей деревне девочка пропала.

– Что?! Какая девочка?! Как пропала?! Чья?

И села на табурет прямо с ножом в руках (она до этого зелень шинковала). Как-то мне сразу стало неуютно, не так я себе опрос свидетелей представлял. Это я должен был спрашивать.

– Вот в этом и вопрос: «Чья?» Здесь жила девочка, и она пропала. Её искали и кричали: «Девочка пропала!» или чего-то типа того. А потом пропали ещё две. Но с двумя я ещё до конца не понял. Так что это неточно. Пока.

– Игнат. Что за девочка-то? Кто кричал? Виталь Петрович, что ли? Анютка?

– Да не. Ну какая Анютка, какой Виталь Петрович? Я же тебе говорю: КТО-ТО кричал. Я с этим и пришёл. Разобраться. Кто-то когда-то так кричал, искал своего ребёнка, девочку. Надо вспомнить, когда это было. И что это была за девочка. Ну, баб, сосредоточься. Сконцентрируйся!

Бабушка махнула на меня рукой (хорошо хоть не той, в которой нож).

– Да ну тебя с твоими психтестами! Опять голову мне морочишь.

Встала – и снова за зелень. Вот и поговорили. Я с ней как с нормальным свидетелем. А она… А она со мной как с каким-то мальчишкой.

Лёха сразу всё понял и отнёсся серьёзно. Только тетрадку попросил показать, повертел её в руках, согнул, разогнул, поковырял обложку и понюхал зачем-то.

– Старенькая! С историей! – сказал с уважением. На шифровку похмыкал.

Договорились на опрос в деревню выходить. Лёха крутой, он, оказывается, про расследования всё знает. Пока я «своими звёздочками любовался» (это у меня такое хобби, и я, конечно, ими не любуюсь, а изучаю), он с местным участковым подружился. Сначала не подружился, конечно, а наоборот. Но потом к нему участковый привык, знал, где, если что, искать для профилактической беседы. А Лёха узнал от него, как правильно опрашивают тех, кто мог что-то видеть, слышать или знать. Вопросы надо задавать открытые. Чтобы на них сложно было сразу ответить «да» или «нет», а хотелось рассказывать подробно и обстоятельно.

Сначала мы пошли в магазин к Евдокии Павловне, продавщице. Главные новости деревни в первую очередь попадали к ней. Интересно, как она про всё узнавала. Даже когда мы с Лёхой случайно собрали с почти ничейного куста малину (она вырвалась за забор и Лёхе руку поцарапала) и пришли в магазин за мороженым, Евдокия Павловна сразу спросила, не мы ли взяли чужую ягоду. Лёха сказал: «Зачем нам чужая малина, у нас своей навалом», а продавщица предложила пойти и помочь весь урожай собрать, но не себе, а в соседскую миску, чтоб было по-честному. А пока мы так не сделаем, за мороженым не приходить. Наверное, у неё везде стоят тайные камеры, иначе я даже не понимаю.

Так вот, Евдокия Павловна ничего о пропавшей в деревне девочке не вспомнила, но посоветовала сходить на почту к Юрию Петровичу: «Этот всех знает, пропадай не пропадай – найдёт и свою макулатуру вручит, а кого не знает, того, значит, здесь и не было никогда».

Юрий Петрович, маленький, молчаливый, почти незаметный, ходил медленно, прихрамывая, зато на велике ездил не хуже Лёхи и действительно знал в деревне всех. Когда мы пришли, он стоял у входа с ключом в руках. На наше «Здравствуйте!» что-то промычал, но не оглянулся, его интересовал открытый почтовый ящик. Стукнул ладонью по стенке рядом с ящиком – крышка послушно захлопнулась. Юрий Петрович довольно хмыкнул и достал ключ. Мы поняли, что надо поспешить. Лёха протараторил рассказ о девочке и сразу задал все открытые вопросы.

– Нет. Не было такого, – сказал Юрий Петрович, повернул ключ в дверях, повесил табличку: «Ушёл» и поковылял к своему велику.

Мы с Лёхой сидели у закрытой почты и не знали, что делать дальше. Открытые вопросы не помогали.

– Может, ерунда это всё? – предположил я. – Тем более девчонка писала. А у них в голове такая путаница. Сочинила что-то, а мы мучимся.

Мне хотелось купаться, закрепить свою вчерашнюю победу над мостом.

– Идея! – Я даже подпрыгнул от Лёхиной внезапной идеи. – Пошли к баб Нине – старше её никого в деревне нет, она даже мою маму нянчила.

Баб Нина жила на той же улице, что и бабушка, но с другого конца. Бабушкин дом у леса, а её – ближе к пруду.

– А-а? Чаво? Девочка? Котора девочка?

– Ещё раз повторяю, баб Нин. Кто-то. Ходил. По дворам. И кричал: «Девочка! Пропала девочка!»

– Када?

– Да не будет от неё никакого толку. Она ж совсем старая. В маразме, наверное. Пошли, Лёх, ещё с кем-нибудь поговорим.

Мы уже минут сорок у крыльца топтались, повторяя одно и то же. Но Лёха не сдавался. Он верил в баб Нину. И в своё умение задавать вопросы.

– Баб Нина, это было давно. Может, вы были ещё молодая. Красивая.

– Была-а, да. Красивая была. Все парни сватались.

– Вот! В те давние-давние времена кто-то ходил по дворам и кричал: «Девочка пропала! Девочка!» Вот так, щас, покажу.

Лёха кинулся к калитке. Стал беспокойно дёргать её и кричать: «Девочка! Девочка! Девочка пропала! Девочка!»

– Девочка! Девочка! Кто видел мою девочку?! Кричал, да.

– О! – Мы с Лёхой сразу подскочили к баб Нине. – А кто это был? Кто кричал?

– Так этот. Как его? Иваныч. Сосед мой. Думал, у меня его девочка. Будто я её спрятала. Ходила она ко мне, да. Но я не прятала. Чего мне прятать.

Сработало!

– И что? Нашли?

– Кого?

– Да девочку! Ту, которую Иваныч искал. Которую вы у себя не прятали.

– Не прятала.

– А где она потом нашлась? Куда пряталась?

– Кто?

– Девочка! Девочка куда делась?

– Котора девочка?

Лёха снова сбегал к калитке и снова покричал. Он изображал несчастного родственника потерянной девочки очень натурально: то отбегал на дорогу, то снова подбегал к калитке, хватал себя за голову, бил кулаком по столбу. На месте баб Нины я б точно вспомнил. Но это я, а она смотрела на это представление и ничего не понимала.

Лёха всё-таки был доволен, он считал, что мы в двух шагах от открытия страшной тайны. Надо лишь найти Иваныча. Мы постучались в дом слева от баб Нины, нас только собака облаяла, сходили напротив – там Иваныча не оказалось. Я предложил поговорить с участковым, с которым Лёха давно знаком, но Лёха идею не оценил.

– Ему только скажи! Сразу нас с тобой в чём-нибудь подозревать начнёт. Будто мы что-то натворили и скрываем. Нет уж. Оставим такую возможность запасной. Пока мы вот как поступим. Ты поезжай в свой дурацкий город с единственным вещественным доказательством. Будешь отвечать за дешифровку. Ну, и с девчонкой тетрадной разбирайся, чего она там напридумывала, где жила и когда, самое важное.

– Как я с ней разбираться буду?

– Ну как! Читай дальше, изучай типаж.

– Там воды много, истории, детские воспоминания, скукота.

– Так это важно! В этом самая суть! Если кого-то подозреваешь, его поведение надо изучить и понять, как самого себя.

– Ну, её, как себя, я точно понимать не стану, она ж девчонка. И в чём мы её-то подозреваем?

– Как в чём? В сообщничестве! Она же знает, куда та девочка, которую искали, пропала. И сестра её это знает. А мы с тобой обязаны их тайну раскрыть. А породу девчоночью понять хоть и трудно, но можно. Надо им в доверие втереться, чтобы они тебя за своего принимали, знакомиться, разговаривать, слушать. И спрашивать между делом: «Вы бы в такой ситуации как поступили? Куда бы тело прятали?»

– Ну, не знаю. Чё-то как-то…

– Надо, Игнат, надо. Ты у нас умный, ты справишься! Про звёздочки свои расскажешь, и всё, считай, полдела сделано. А я тут продолжу копать. Раз в неделю – контрольный звонок. Или если новости появились.

Так и договорились.

Утром мама приехала. Сразу начала меня обнимать и ощупывать – целый я ещё или уже не совсем. Не люблю я эти телячьи сами знаете что. Мама сказала, что раз я себя сохранил здоровым, поедем вечером все вместе на великах. Папа как раз работать закончит. На великах с родителями – весело, но сейчас-то у меня другие задачи.

– Может, всё-таки дома посидим? – предложил я.

– Ну вот ещё! Дома я могла бы и без тебя посидеть, не тащиться сюда с утра пораньше за ленивым сыном, а выписать его вечером с дедушкой. Никаких «дома».

– Ну, окей. А план какой? Куда едем?

– Ещё не думала. Решим в процессе.

– Поехали тогда к цирку, раз уж…

– К цирку? Далековато как-то… А чего вдруг туда?

– Ты же любишь всякие исторические места смотреть. И он красивый. На пироженку похож. Пироженку в коробке.

– Красивый? Пироженку? Ничего себе ты романтиком стал! Позитивное влияние чистого деревенского воздуха. А по поводу «исторический». Его ж в начале восьмидесятых построили.

Значит, девчонка дневниковая не раньше тех самых восьмидесятых жила, уже кое-что.

– Вот и посмотрим, – ответил я маме. – Это ж больше сорока лет получается – история!

– А-а, ну если ты в этом смысле… Для тебя, наверное, и правда…

Всё-таки разные поколения – это такая вещь… непреодолимая! Взять наш город хотя бы. Мама любит его за прошлое, за места вроде Литературного квартала, где старые домики, атмосфера и всё такое, – общем, за старость, а я, наоборот, за то, что город шумный и молодой, за торговый центр напротив цирка в плохую погоду и за Плотинку в праздники.

Хотя вместе на великах всё равно круто. Жаль, что нельзя в наушниках, – тут мама категорически.