Когда самолёт коснулся посадочной полосы в Катманду, мою голову сжали тиски. «Акклиматизация», – подумала я, оправдывая головную боль и сонливость (9–10 часов сна – и всё равно разбитость). Непал – это высота, пыль и культурный шок для западного мозга, вечно бегущего по кругу: «Достичь! Контролировать!»

Я поселилась вдали от туристических троп, в гостевом доме местных жителей, чтобы увидеть жизнь такой, какая она есть, без прикрас. Планировала подняться к базовому лагерю Эвереста и увидеть Гималаи – те пейзажи, что писал Рерих. Поволонтёрить с детьми или животными. Волею судеб ими оказались слоны – невероятно эмпатичные создания. И это был незабываемый опыт! Вы знали, что когда член стада умирает, слоны участвуют в ритуалах, в том числе остаются с телом, нежно прощаются с ним ритуальными песнями и покрывают его землёй или листвой? И, наконец, хотела пожить в буддистском монастыре: испытать себя молчанием, замедлиться и чуть больше понять буддизм в контексте нейронаук.

Катманду «какой есть, без прикрас» обрушился на меня навязчивыми запахами и вихрем едкой пыли, которая застилала глаза и затуманивала мысли, оглушил нескончаемым гулом машин, криками, музыкой. В этом вавилонском столпотворении людей, животных и техники царил хаос, и хотелось лишь одного – спрятаться. Ощущение было таким острым, что порой я чувствовала себя кошкой, на которую наставили работающий пылесос – беспомощной и оглушённой. Островками спасения стали два места: древний Патан и площадь Боднатх со священной ступой. Там, под мерный гул мантр и ритмичное движение паломников, обходящих ступу 108 раз (для очищения кармы), ненадолго возвращалось умиротворение. Но даже в этих оазисах я не чувствовала безопасности – словно городской гул витал в воздухе, не давая до конца расслабиться.

Как гедонист я ждала гастрономических открытий, ведь соседняя Индия – королева вкуса! Но еда в Катманду не впечатлила, показалась мне пресной и скучной. Не было ни привычной для Индии сладости, ни вариаций вкуса, ни сложных соусов. Мясо, если его удавалось встретить, оказывалось жёстким или неприятно пахло (а если увидеть, как оно хранится, немудрено стать вегетарианцем); овощи – водянистые, часто переваренные, а жареное почти всегда пахло пережжённым маслом; хлеб, чёрствый и затхлый, будто приготовлен на неделю вперёд. Смесь риса, пресные супы или каши с минимумом специй – еда, от которой не ждёшь вкусового откровения. После ярких и насыщенных индийских карри всё это казалось шагом назад, словно всю еду приготовили с мыслью «наесться, а не насладиться».

Зато я открыла нечто куда более ценное – фатализм, возведённый в ранг искусства. Люди живут здесь с глубокой верой в предопределённость всего. Они не борются с ветряными мельницами обстоятельств – они принимают. Если вы останавливаетесь посреди улицы, чтобы сфотографировать храм, идущие сзади тоже останавливаются и ждут. Никаких толчков, раздражённых взглядов, нервного подёргивания…

Контраст с бешеным ритмом Москвы или Нью-Йорка оглушал. Именно тогда я поняла, что приехала учиться этому принятию. Учиться навыку, которого так отчаянно не хватает нам, вечным достигаторам. А в работе с тяжелейшим грузом родовой травмы – особенно.

Истинное чудо Непала открылось мне в его людях. От мала до велика – они чаруют неприукрашенной красотой и внутренним светом. Женщины в сари цвета спелого манго, сочного изумруда, глубокого кобальта – словно ожившие лепестки гигантского радостного цветка.

Их наряды – не просто одежда, а философия бытия, им суждено быть частью вселенского калейдоскопа. И эта внешняя красота – лишь отблеск их души. Улыбки здесь рождаются где-то в глубине сердца, а помощь приходит без лишних слов, по первому зову.

И повсюду вы видите Гималаи. Они – как дыхание земли, её душа и имя. «Гималайский» Банк, парикмахерская «Эверест», аптека «Аннапурна» – горы на горизонте, горы на вывесках и в разговорах, горы в крови народа. В той аптеке даже ребёнок точно знает, что спросить: «Диамакс, пожалуйста», – лекарство от горной болезни, столь же привычное здесь, как аспирин где-нибудь в Москве. Горы – не фон. Они сотворцы культуры, её незыблемый фундамент и тихий вечный свидетель и судья.